Стали приходить еще более беспокойные вести. Один агент по имени Искьердо, которого князь Мира держал в Париже, из молчания императора и непрекращающихся отправок войск на полуостров сделал вывод, что настоящим намерением Наполеона было не примирить Карла IV и его сына, а воспользоваться их распрями, прогнать и того и другого с трона и посадить на него кого-либо из своей семьи. Приведенные агентом аргументы поразили испанскую королеву до того, что она решила последовать примеру португальской королевской семьи и переехать в Америку.
К большому несчастью для Франции, этому переезду случиться было не суждено, поскольку, может быть, только тогда испанский народ, покинутый своими правителями, принял бы, за неимением лучшего, нового короля из рук Наполеона или, по крайней мере, не оказал бы его армии такого ожесточенного сопротивления. Но король отклонил план побега, и сам стал просить у Наполеона руки принцессы из его семьи, о чем и написал непосредственно императору. Однако Наполеон, желая выиграть время и потакаемый своим злым гением, продолжал посылать в Испанию все новые войска, надеясь, вероятно, напугать королевскую семью и вынудить ее оставить королевство ему.
В то время как Испанию потрясали эти события, я вел тихую жизнь возле своей матушки в Париже, где провел часть зимы, посещая многочисленные праздники. Самым красивым был праздник, устроенный городом по случаю возвращения из похода Императорской гвардии. Так закончился для меня 1807 год, в котором я столько раз подвергал опасностям свою жизнь и испытал столько несчастий. Но я не подозревал, что и в следующем году мне придется опять близко увидеть смерть!
Вернемся же к делам на Пиренейском полуострове, которые оказались напрямую связанными с тем, что произошло со мной в 1808-м и последующих за ним годах.
В январе Наполеон очень уклончиво, но все-таки ответил королю Испании. Не отказывая прямо принцу Астурийскому в руке одной из своих племянниц, он решил отложить этот брак. Ответ еще больше увеличил опасения мадридского двора, так как теперь там узнали о прибытии на полуостров новых французских войск, направляющихся в Каталонию и Арагон. Теперь в Испании собралась армия, насчитывающая 125 тысяч солдат.
Наконец-то император приоткрыл завесу, скрывавшую его планы. Под предлогом, что надо послать войска к французскому флоту, стоящему в Кадисе, в феврале он двинул крупный армейский корпус на Мадрид, через который проходила дорога, ведущая из Байонны в Кадис. При этом главнокомандующим всех французских войск, находившихся в Испании, был назначен маршал Мюрат.
Я провел более шести месяцев в Париже, и, хотя маршал Ожеро, у которого я служил адъютантом, не мог предсказать начало новой войны, которая в скором времени обещала разразиться на Пиренейском полуострове, он посчитал необходимым, чтобы я присоединился к той многочисленной армии, которая в это время собиралась за перевалами Пиренейского хребта. Вынужденный сам задержаться во Франции из-за своего ранения, он отвел-таки меня к принцу Мюрату и попросил его временно взять меня в свой штаб.
Я уже говорил, что мой отец был земляком Мюрата и в свое время оказал ему немало услуг. Мюрат был ему за это благодарен и любезно согласился взять меня к себе до того времени, пока маршал Ожеро не получит новое назначение. Я был удовлетворен таким решением. Несмотря на некоторые неудобства, связанные с положением штабного офицера, я намеревался проявить усердие, рассчитывал завоевать расположение императора. Мне хотелось вновь увидеть Испанию и быть свидетелем больших событий, которые там готовились. Надо было пойти на значительные траты, чтобы достойным образом появиться при штабе Мюрата, в то время самом блестящем в армии. Я справился с этой задачей, истратив то, что у меня еще оставалось от значительной суммы, которую я получил за службу во время Фридландской кампании и после нее. Я купил трех хороших лошадей, мой слуга Вуарлан ждал меня с ними в Байонне, куда я и отправился, обновив свой гардероб.
Так я в третий раз оказался в Байонне. Принц Мюрат и его адъютанты встретили меня очень хорошо. Я быстро наладил со всеми прекрасные отношения, хотя и не уступал настойчивым приглашениям принять участие в игре. Эти господа целыми днями не выпускали из рук карт или костей, с большим равнодушием выигрывая или проигрывая тысячи франков. Я никогда не любил игру, да и понимал, что должен сохранить то, что у меня было, чтобы в случае необходимости обновить экипировку, к тому же понятие чести не позволяло влезать в долг, который я не мог бы, возможно, заплатить.
