Если остались еще сомнения на этот счет, их полностью развеет следующий неопровержимый аргумент. Из всех военных наград Австрийской империи труднее всего было заслужить орден Марии-Терезии, так как его выдавали офицеру, который мог доказать, что он сделал больше того, что от него требовал его воинский долг. Он должен был хлопотать о награде сам, и если ему отказывали, то он больше никогда не имел права возобновлять свои ходатайства. И, несмотря на строгость этого правила, командир австрийских егерей получил
Как только войска, чье мужество нашло свое благородное и блестящее подтверждение в битве при Эсслинге, отошли на остров Лобау, а затем и на правый берег Дуная, Наполеон обосновался в Эберсдорфе, чтобы наблюдать за подготовкой новой переправы. Строился уже не один, а
Несмотря на внимание, которое император уделял столь важным работам, он в сопровождении князя Бертье каждое утро и вечер навещал маршала Ланна, состояние которого первые четыре дня после ранения было довольно сносным. Ланн сохранял присутствие духа и разговаривал очень спокойно. Он был так далек от мысли отказаться от служения своей стране, как об этом писали некоторые авторы, что даже строил планы на будущее. Он знал, что знаменитый венский механик Меслер сделал для австрийского генерала графа Пальфи искусственную ногу и тот мог ходить и сидеть в седле так, как будто бы с ним ничего не произошло. Маршал попросил меня написать этому мастеру и пригласить его снять мерки для его ноги. Но усилившаяся жара, которая мучила нас уже некоторое время, оказала губительное действие на раненого. Его охватила сильная лихорадка, а потом начался ужасный бред. Маршал все это время был озабочен критическим положением, в котором он оставил армию. Ему казалось, что он все еще на поле боя, он громко звал своих адъютантов, приказывал одному вести в атаку кирасир, другому — направить артиллерию в тот или другой пункт… Напрасно мы с доктором Иваном старались его успокоить, он больше нас не слышал. Его горячка усиливалась, он уже не узнавал даже императора… Он пробыл в таком состоянии несколько дней. Он ни на минуту не мог успокоиться и заснуть, все это время продолжая воображаемое сражение! Но в ночь с 29 на 30 мая он перестал руководить этим бесконечным «боем», бред сменился упадком сил. Он пришел в себя, узнал меня, пожал мне руку, заговорил о своей жене и пятерых детях, о своем отце… Я находился у его изголовья, он прислонил голову к моему плечу, казалось, задремал, и испустил последний вздох!.. Это произошло 30 мая на рассвете.
Вскоре с утренним визитом должен был прийти император, и я счел необходимым предупредить Его Величество, объявив ему об этой ужасной катастрофе, чтобы он не входил в помещение, полное губительных миазмов. Но Наполеон отодвинул меня рукой, подошел к телу маршала, обнял его и, обливаясь слезами, повторил несколько раз: «Какая потеря для Франции и для меня!»
Напрасно князь Бертье старался увести императора от этого грустного зрелища, тот провел у тела больше часа и уступил уговорам Бертье только тогда, когда тот сказал, что генерал Бертран и офицеры инженерных войск ждут его указаний для выполнения важных работ, время для которых он назначил сам. Перед уходом Наполеон поблагодарил меня за заботу, которую я проявил к маршалу. Он поручил мне организовать бальзамирование и отправку тела во Францию.
Я был убит горем… Мое отчаяние еще больше усиливалось от необходимости присутствовать и составлять протокол при вскрытии и бальзамировании, которое провели доктор Ларрей и доктор Иван. Затем мне надо было проследить за отправкой тела, которое на повозке в сопровождении одного офицера и двух сержантов Императорской гвардии было отправлено в Страсбург. Это был очень тяжелый для меня день! Сколько грустных размышлений вызвала у меня судьба этого человека, вышедшего из низов общества, но наделенного большим умом и беспримерным мужеством, своими собственными заслугами возвышенного до небывалых высот. И вот теперь, когда он пользовался всеми почестями и обладал огромным состоянием, он окончил свою жизнь на чужой земле, вдали от семьи, на руках простого адъютанта!
