Ужасные душевные и физические потрясения пошатнули мое здоровье. Моя рана, показавшаяся сначала легкой, скоро зажила бы, если бы мои душа и тело имели хотя бы несколько дней отдыха. Рана сильно воспалилась за те десять дней, которые я провел в постоянном беспокойстве, когда никто, даже двое его слуг, не помогали мне заботиться о маршале в его ужасном положении. Один из них, совершенный неженка, покинул своего хозяина в первый же день под предлогом, что его тошнит от запаха гниющих ран. Второй слуга проявил больше усердия, но гнилостные испарения, которые 30-градусная жара делала еще более опасными, уложили его в постель, и мне пришлось вызвать военного санитара. Он был хорошим работником, но все-таки чужим человеком. Особенно не понравился маршалу его костюм, и он принимал все только из моих рук. Я находился при нем ночью и днем, и от усталости состояние моей раны ухудшилось, нога ужасно распухла, и, когда, покинув корпус, я решил отправиться в Вену, чтобы там полечиться, я едва держался на ногах.
В госпитале во дворце герцога Альберта я застал всех моих раненых товарищей. Император не забыл о них. Главный хирург австрийского двора, находившийся во дворце Шенбрунн, предложил Наполеону свои услуги для ухода за ранеными французами, и император поручил его заботам адъютантов маршала Ланна. Добрый доктор Франк приходил во дворец принца Альберта два раза в день. Он осмотрел мою рану, нашел ее в очень плохом состоянии и прописал мне полный покой. Однако я часто проходил через коридор, чтобы навестить моего друга де Вири, который лежал с гораздо более серьезной раной, чем моя. Вскоре я имел несчастье потерять этого прекрасного товарища, о котором я бесконечно сожалел, а так как среди адъютантов я единственный знал его отца, мне выпала горькая необходимость сообщить эту печальную новость убитому горем несчастному старику, не намного пережившему своего любимого сына!
Вынужденный вести неподвижный образ жизни, я много читал, а также записывал самые замечательные факты проделанной кампании и некоторые рассказы, которые мне удалось услышать. Вот один из самых интересных.
За два года до провозглашения Империи во французских полках не существовало никакого промежуточного чина между полковником и начальником батальона или эскадрона. Бонапарт был тогда первым консулом и, желая восполнить пробел, образовавшийся в военной иерархии после одного из декретов Конвента, он обратился к Государственному совету. Там признали необходимость восстановить в каждом армейском корпусе должность офицера, чей чин и обязанности были бы такими же, как у бывших подполковников. Это решение было принято, и первый консул предложил обсудить, как будет называться такой офицер. Генерал Бертье и несколько государственных советников ответили, что поскольку он должен исполнять обязанности подполковника, то естественно оставить за ним это звание, но Бонапарт этому категорически воспротивился. Он заметил, что при старом режиме полковники были большими господами, проводили свою жизнь при дворе и редко появлялись в полку, а командованием занимались их заместители — офицеры, которые всегда были в части. Поэтому в то время было вполне справедливо поддержать их и утвердить их реальное значение, дав им звание
21 мая, в первый день сражения при Эсслинге, когда австрийцы захватили эту деревню, французский полк вынужден был отступить в некотором беспорядке перед намного превосходящими силами противника. Маршал Ланн, рядом с которым был император, послал меня на этот участок. Прибыв на место, я узнал, что только что был убит полковник. Офицеры и солдаты были полны решимости отомстить за него и отвоевать Эсслинг. Под командованием майора они быстро перестроили свои ряды под огнем противника вблизи от крайних домов деревни.
Я поспешил к маршалу сообщить о положении вещей, но, как только я сказал ему тихо: «Полковник погиб…», Наполеон, нахмурив брови, произнес: «Тсс!» И я замолчал, не зная, каким будет решение Его Величества, но понял, что на какой-то момент император не хотел знать, что полковник убит!
