Несколько дней спустя после моего ареста мой брат узнал о моем заключении, которое весьма ожесточило его; и если бы не любовь к своему отечеству, настолько укорененная в его сердце, что он не отделял себя ни от государства, ни от его [государственных] интересов, он развязал бы безжалостную войну (а он был в состоянии это сделать, обладая к тому моменту хорошей армией), бремя которой, по вине принца, населению пришлось взять на себя. Однако, сдерживаемый этим естественным чувством и исполненный долга, он написал королеве нашей матери, что если со мной продолжат обращаться подобным образом, он будет крайне раздосадован. Королева, в опасении, что не в силах найти путь к сохранению мира и предвидя горькие последствия этой войны, представила королю, насколько опасны для него военные действия, и убедила его принять ее доводы. Король тогда умерил свой гнев, понимая, в какой ситуации он окажется, если против него выступит одновременно король мой муж, при поддержке гугенотов, которые обладали прекрасными крепостями [84] в Гаскони, Дофине, Лангедоке и Пуату, и мой брат, у которого была большая армия в Шампани, состоящая из самых храбрых и отчаянных дворян Франции. После отбытия моего брата король никого не смог заставить ни мольбами, ни приказами и угрозами сесть на лошадь и отправиться [воевать] против него. Все принцы и сеньоры Франции справедливо опасались оказаться меж двух огней. Приняв во внимание эти обстоятельства, король изъявил готовность прислушаться к доводам королевы моей матери и, желая мира не меньше, чем она, попросил ее вмешаться в это дело и найти способ его урегулировать. Она тотчас решила отправиться к моему брату, представив королю, что есть необходимость взять и меня с собой. Но король не пожелал согласиться с ней, полагая, что я принесу больше пользы, будучи заложницей. Королева так и уехала без меня, ничего мне не сказав [380]. В свою очередь мой брат, увидев, что меня с ней нет, выразил ей справедливое неудовольствие, вспомнив об обидах и дурном обращении с ним при дворе, равно как об оскорблении, которое мне нанесли, сделав пленницей, о жестокостях, совершенных в отношении Ториньи, только чтобы досадить мне. Он добавил, что не желает слышать ни о каком мире, пока мое положение не изменится и пока я не получу удовлетворение и обрету свободу.
Королева моя мать с этим ответом возвратилась к королю [381] и передала ему слова брата. Если король желает мира, ей нужно вновь отправиться на переговоры, 380 2. Речь идет о событиях 1575 года. В действительности Екатерина Медичи уехала спустя всего несколько дней после бегства герцога Алансонского – 24 сентября, когда Маргарита еще не была под домашним арестом, а только лишилась права покидать Лувр. Королева-мать отправилась на переговоры с младшим сыном, поскольку существовала опасность вторжения немецких наемников. Она встретилась с герцогом в Шамборе 29 сентября. Екатерина обещала выпустить из Бастилии маршалов Монморанси и Коссе, находившихся в заключении с 1574 года (их освободили уже 2 октября), передать герцогу Алансонскому города Ангулем, Ниор, Сомюр и Ла-Шарите, гарантировать свободу вероисповедания гугенотам во всех занятых ими городах. После октябрьской победы герцога де Гиза, который разбил немецких рейтаров на границе с Францией, ей стало гораздо легче выдвигать мирные условия. В итоге Франсуа согласился подписать временное соглашение в Шампиньи 21 ноября 1575 года. См.: Клула Иван. Екатерина Медичи. С. 473-475.
381 3. Екатерина Медичи возвратилась в Париж, судя по датам на ее письмах, в самом конце января 1576 года, прежде заехав в Пуатье. Недовольство Франсуа Алансонского было связано главным образом с тем, что Генрих III не согласился с основными условиями перемирия в Шампиньи и отказался их выполнять, сведя на нет все усилия матери.
