Это было тогда, если не ошибаюсь, когда Коттелини, хорошая актриса, но слабая певица, во второй раз появилась в Вене; она была на хорошем счету у императора и у графа де Роземберг, но, то ли по собственному недоверию, то ли, действительно не пользуясь симпатией у публики, она приписала это проискам Сальери, который в какой-то мере руководил театром, она написала государю в выражениях столь живых и столь неуместных, что он отдал приказ немедленно уволить итальянскую труппу. Торварт, суб-интендант театра, смертельный враг итальянцев, явился на репетицию и там зачитал письмо, которое из лагерей, где он находился, Иосиф II написал Генеральному интенданту. Это письмо содержало твердый приказ известить каждого из нас, что Его Величество распорядился о закрытии театра в конце сезона. Этот приказ вызвал траур в Вене: все актеры – более ста работников, фигурантов или статистов – потеряли средства к существованию и впали в отчаяние. Мне пришла в голову смелая идея – освободиться от зависимости от Двора. Я отправился ко всем дамам, что я знал, поклонницам нашей музыки, и, изложив им план, который сокращал по меньшей мере на треть расходы, не лишая нас ни одного актера из тех, что любимы публикой, предложил организовать подписку на сто тысяч флоринов, которые будут депонированы в банке, заверив их, путем точных расчетов, что дохода от этого вклада и дневной выручки будет достаточно для покрытия всех расходов по администрированию и даже даст излишек в двадцать пять тысяч флоринов в год. Эта подписка была проведена в восемь дней и сумма передана в мои руки.
Барон Гондар, богатый венский сеньор, должен был стать нашим банкиром и нашим директором, я – заместителем, под его началом. Тем временем император вернулся в Вену. Я побежал к нему. Увидев меня, он увлек меня в свой кабинет и там спросил, как продвигаются наши дела.
– Как нельзя хуже, сир.
– Как и почему?
– Потому что мы все огорчены тем, что теряем в этом сентябре нашего любимого покровителя.
Говоря так, я не мог сдержать слезу, которую он заметил, и с добротой, которую нельзя передать никакими словами, ответил:
– Вы его не потеряете.
– Но если нет больше театра, сколько людей, сколько семей останутся без средств к существованию!
– Я не могу, между тем, тратить значительные суммы на излишества, когда они необходимы на вещи гораздо более важные, ни опустошать кошельки одних, чтобы давать деньги другим! Знаете ли вы, что Итальянский театр стоит мне более восьмидесяти тысяч флоринов в год? И потом… и потом… Колтелини…
Пока он это говорил, я извлек из кармана сложенный вчетверо лист бумаги и развернул его у себя в руках, так, чтобы привлечь его внимание. Мне это удалось; он спросил, что это за бумага; я ответил, что это памятная записка.
– Короткая?
– Самая короткая.
– На такой маленькой бумажке!
Взяв бумагу, он развернул ее с немного более серьезным видом и увидел в ней лишь два стиха Касти:
«Каждый может делать предложения, это не значит увидеть их принятыми или отвергнутыми»
Он не мог сдержать улыбку и захотел узнать предложение, которое я имею ему сделать.
– Сир, – ответил я, – я хочу только получать радость от вашего театра и прошу у вас и у города Вены позволения снять его на три спектакля в неделю.
– Вы, стало быть, весьма богаты?
– Отнюдь нет, сир; но вот то, чего я добился с тех пор, как нас постигло печальное извещение о нашем с вами расставании.
Я показал ему две другие бумаги, одна из которых содержала подписи различных лиц, из которых каждое обязалось заплатить по пятьсот флоринов за ложу первого, второго или третьего ранга, или определенную сумму, рассчитанную в зависимости от числа взятых входных билетов, согласно обычаю, принятому в Лондоне; на второй был расчет расходов за вечер согласно цифрам, взятым из регистра театра. Он бросил на них беглый взгляд и сказал мне: «Пойдите, найдите Роземберга и скажите ему, что я передаю вам право пользования театром».
Роземберг встретил меня благожелательно; но в присутствии появившегося Торварта ситуация переменилась. «Ваше превосходительство знает, – сказал ему этот последний, – что наши сценические возможности и наш гардероб небогаты, что есть риск, что у нас возникнут непрерывные споры между итальянскими певцами и нашими немецкими актерами и, если нам придется каждый день перетаскивать декорации из одного театра в другой, у нас возникнут огромные затруднения и возрастут расходы по транспортировке; это невозможно», и граф повторил вслед за ним: «Это невозможно! Это невозможно!». Я ускользаю от них и бегу во дворец. Император был один. Запыхавшись и не дожидаясь его позволения, я говорю: «Сир, Торварт твердит и граф повторяет за ним, как эхо, что это невозможно».
– Дайте мне ваш проект.
Я ему его представляю, и он пишет внизу: «Граф, соблаговолите сказать Торварту, что это возможно, и что я сохраняю театр на своем счету. Согласно проекту Да Понте, вы удвоите ставки актеров».
