Я возвращаюсь к графу, который в этот раз принимает меня как нельзя лучше и не может сдержать возглас: «Браво, браво, дорогой да Понте!». В несколько часов новость облетела город, и я увидел одного за другим сотню персонажей, явившихся меня благодарить и клявшихся мне в вечной дружбе.
Насколько различно действие слов! Насколько быстро человек забывает об оказанных услугах, сделанных обещаниях и о благодарности по отношению к благодетелю, направляя против него шаги, исполненные недоброжелательства, лишь с тем, чтобы облегчить ношу, которая его тяготит! Кто бы мог подумать, что те самые, кто воспользовался преимуществами того, что я совершил, и которые, в принципе, должны были бы оценить это по достоинству, были первыми, что стали работать мне в ущерб и успокоились только с моим падением? Я кратко остановлюсь на этой интриге, не столько потому, что детали ее должны быть интересны, но потому, что она послужила причиной полной перемены моей судьбы.
Хотя и будучи весьма склонным к галантным похождениям, я взял себе за твердое правило не обращать моих устремлений к женщинам театра и в течение семи лет имел смелость сопротивляться всем соблазнам этого рода. К моему несчастью, в театр Вены была приглашена певица из Феррары. Не наделенная столь уж большим очарованием красоты, она околдовала меня сначала своим голосом, затем – непрестанными заигрываниями, и кончила тем, что влюбила меня в себя; она обладала талантом исключительным, ее голос был обольстителен, ее манеры неожиданны и чудесным образом трогательны. Красота ее не была чем-то исключительным, талант актрисы – выдающимся, но два прекрасных глаза, изящный рот весьма способствовали ей одерживать победы. Ее полезность в театре еще более увеличивала мою к ней тягу. Естественно, она вызывала всеобщую ненависть и ревность, в особенности, у двух актрис, одна из которых, Кавальери, пользовалась несколько излишним покровительством Сальери. Другая, итальянка, хотя и неприятная и небольшого таланта, пользовалась – благодаря своему жеманству, своим гримасам, своим театральным интригам – большим успехом у поваров, лакеев, прислуги, курьеров и т. д., и, соответственно, была весьма собой довольна. Впрочем, феррарка обладала характером немного горячим, способным более вызывать злословие, чем приобретать друзей. Она, тем не менее, обладала настоящим талантом, так что я защищал ее от происков, и, пока был жив Иосиф II, интриги ее врагов, как против нее, так и против меня, были тщетны. Я написал для нее «Пастор Фидо» и «Ла Цифра» на музыку Сальери, две драмы, которые не сделали эпохи в музыкальной карьере композитора, но которые имели, тем не менее, очень красивые партии, а также «Школу влюбленных»[15] на музыку Моцарта, драму, которая занимает третье место среди шедевров знаменитого музыканта.
Надвигалась буря; она разразилась на опере в новом жанре, сочиненной для поста и названной «Пастиччо»[16]. Я включил в нее лучшие куски из всех пьес, что в течение нескольких лет появлялись на сцене, и дал ее для постановки в бенефис труппы. Каждый вечер я варьировал арии и удвоил интерес за счет неожиданности. Эта опера явилась острой критикой для публики и едкой – для антрепренеров, актеров, поэтов, композиторов и, наконец, для меня самого. Она имела такой успех, что прошла десять раз под бешеные аплодисменты. Зрители день ото дня казались все более довольными. Антре удваивались, и сам император, который каждый вечер платил сотню цехинов за свою ложу, выдал две сотни в тот день, когда была объявлена премьера. Я работал один и без всякой помощи со стороны какого-нибудь маэстро. Я выбрал из актеров самых приятных для публики и государя. Те, кого я исключил, ополчились как против моей протеже, для которой я скомпоновал пьесу, так и против меня. Лицом, в наибольшей степени почувствовавшим себя обиженным, был Сальери. Этот человек, которого я уважал, которого я любил, и из благодарности и из чувства симпатии, с которым проводил столь нежные часы и которого из года в год, на протяжении шести последовательных лет, то есть начиная с первого представления – «Благодетельного грубияна» – и вплоть до этого последнего – считал скорее братом, чем другом, оказался уязвлен. Его слишком большая склонность к Кавальери, этой женщине, чьи достоинства были достаточно велики, чтобы дело не обошлось без интриг, стала печальной причиной того, чтобы наша дружба, которая должна была длиться всю жизнь, оказалась порвана; эта дружба, охлаждение которой причинило мне самые большие сожаления, которую я еще ощущаю в моем сердце столь же живой, как в первый день, после того, как протекли тридцать лет и более. Пусть бы эти строки попали к нему, если он еще жив! Я пишу их во искупление.
