В 1790 году мой августейший государь и покровитель окончил свои дни. Единственным желанием этого превосходного монарха был приход на австрийский трон его племянника эрцгерцога Франца, молодого принца, которого он воспитал в своих принципах, надеясь, что тот сможет продолжить таким образом труд реформы, которую он начал. Леопольд воспротивился этому; он обладал правом наследования, он им воспользовался. Иосиф умер в смирении и спокойствии; он достойно отблагодарил врача, который имел смелость объявить ему о близкой кончине. Я был в прихожей, весь в слезах, так же как и небольшое число тех, кто был к нему нежно привязан. Лучшие доктора города были вызваны и, хотя каждый из них был уверен, что болезнь должна свести его в могилу, никто не имел печальной смелости, или лучше сказать, силы объявить ему о фатальном исходе. Император, который видел на их лицах беспокойство, которым они были охвачены, велел вызвать доктора Квирини, которому велел сказать ему правду без уверток. Это происходило в тот самый день, когда должны были быть похороны принцессы Вюртембергской, первой жены эрцгерцога Франца. Завершилась траурная церемония, Иосиф осведомился со спокойствием и сердечностью, как она прошла, и отдал распоряжение, чтобы не касались ни катафалка ни прочих принадлежностей, сказав: «Они послужат для меня». Он велел позвать одного из своих первых офицеров свиты, которому предписал приготовить свою самую красивую коляску и двух своих лучших лошадей и отправить их доктору Кверини. Затем, отдав все необходимые распоряжения, которые подсказало ему его благородное сердце,
Немного дней спустя Леопольд въехал в Вену. Я сочинил кантату, в которой, позволив излиться из моего сердца хвалам, которые я воздал памяти Иосифа II, я восславил восшествие на престол его наследника. Моя скорбь была искренна, искренними были и хвалы, данные новому монарху, которого ряд фатальных обстоятельств, последовавших одно за другим, столь неблагоприятно настроили против меня. То, что я мог бы сказать, может показаться невразумительным, но многие свидетели, еще живые и которые смогут прочесть эти мемуары, будут вынуждены засвидетельствовать точность моего рассказа.
В начале царствования Леопольда фортуна, казалось, должна была мне улыбаться, все шло в соответствии с моими желаниями. Занятый очень важными делами, новый император не имел времени обращать внимание на пустяки и заниматься театром. Король Неаполя прибыл в Вену, в сопровождении двух своих дочерей, принцесс, обрученных с двумя имперскими принцами. Разумеется, были устроены блестящие торжества. Принц д'Аусперг и маркиз дель Гало, неаполитанский сеньор, состоявшие в свите короля, выделялись в качестве приправы к этим празднествам. Принц д'Аусперг, у которого должна была состояться премьера, помещался в великолепном дворце, который, как говорили, был специально приспособлен для такого рода торжеств: театр и превосходный сад, в центре которого возвышалась огромная ротонда, должны были вполне соответствовать блеску празднества.
Принц оказал мне честь пригласить меня и попросить пьесу в стихах, соответственно обстоятельствам; он предоставил мне сорок восемь часов на сочинение текста, передачу его композитору, подбор певцов и выбор декораций и костюмов. Нельзя было терять времени; я написал первую часть моей кантаты, передав набросок для прочтения Вейгу, молодому композитору, которому хотел поручить музыку. Охваченный вдохновением, он тотчас принялся за работу со рвением и блеском; его энтузиазм меня зажег; мы сидели за столом лицом друг к другу, я передавал ему мои листы по мере их написания. Мы работали всю ночь; наутро работа была завершена; три дня спустя она была исполнена и осыпана аплодисментами.
Не могу удержаться от описания этого празднества.
