Так обстояли дела, когда я получил письмо от Мартини, который после смерти Иосифа II состоял при дворе Санкт-Петербурга и который извещал меня, что там нужен автор, добавив, что благодаря репутации, созданной мне «Редкой вещью»[17] и «Древом Дианы»[18], как среди городских театров, так и в театре «Эрмитаж» Екатерины II, более чем возможно, что я буду вызван. Я не колебался и попросил отпуска. Генеральный интендант в Вене отсутствовал, я должен был адресоваться к Торварту, он обратился с этим к императору, который распорядился отдать мне приказ оставаться на моем посту до окончания моего ангажемента, до которого оставалось еще шесть месяцев. Прошел месяц, и я снова увидел Торварта; он объявил мне, что император больше не нуждается в моих услугах, позволив мне удалиться. Я ответил, что если Его Величество желает заплатить мне за оперу, которую я писал по приказу Интендантства, и за все либретто, которые у меня еще остались, а также жалование за пять месяцев, что мне остались до окончания контракта, я сразу покину театр, хотя и убежден, что будет уже слишком поздно, чтобы ехать в Санкт-Петербург. «Я не думаю, – ответил он, – что Его Величество вам откажет. Передайте мне ваш счет». Что я и сделал без промедления и получил все, чего просил: сумма достигала восьми-девяти сотен флоринов.
Я написал Мартини, что в моем отпуске мне было отказано, и мне невозможно быть в его распоряжении ранее, чем через шесть месяцев. Я опасался, что он мог написать в Италию, чтобы связаться с другим поэтом, я переговорил с Моцартом, пытаясь увлечь его сопровождать меня в Лондон, но Моцарт, который получил пожизненный пенсион от Иосифа II за своего «Дон Жуана» и который в данный момент был занят написанием музыки к немецкой опере «Волшебная флейта», работой, за которую он надеялся обрести новые милости и новую славу, попросил у меня шесть месяцев, чтобы принять решение. Я должен был, таким образом, подчиниться обстоятельствам, которые толкали меня на путь, вполне противный тому, что я наметил. Все, что я могу сказать, это что по истечении одиннадцати лет службы и несмотря на значительные блага, которые доставила мне продажа моих опер, добавив сюда и многочисленные милости, что я получил от Иосифа II и от других вельмож двора, у меня оставалось едва шесть сотен пиастров. Я надеялся, что этой суммы, хотя и скромной, мне будет достаточно, чтобы жить прилично до того, как Провидение снова придет мне на помощь.
Я продолжил вести тот же образ жизни и ни в чем не менял своих привычек. После нескольких дней спокойствия я находился в столь счастливом расположении духа, что почувствовал желание присутствовать на представлении моего «Ассура», которого должна была петь новая труппа. Я был остановлен в дверях театра, и мне показалось, что продавец билетов смотрит на меня в смущении. Я пользовался вплоть до этого дня свободным проходом. В этот вечер я не счел для себя возможным воспользоваться этой привилегией и запасся оплаченным билетом; я предъявил его контролеру, который его вежливо отклонил и сделал мне знак проследовать за ним. Мы отошли в сторонку и он мне сказал смущенно:
– Мой дорогой синьор Да Понте, я уверяю вас, что это не по моей воле, но у меня есть приказ не пускать вас в театр.
– От кого получили вы этот приказ?
– От Торварта.
Принц д'Аусперг, который проходил в этот момент, услышал этот разговор; взяв меня за руку, он провел меня в свою ложу. Я рассказал ему о заговорах, плетущихся против меня. Он был этим явно огорчен и предложил мне испросить у императора ясно выраженного изъявления милости, но я, наслаждаясь миром, который уже в течение длительного времени был мне незнаком, умолил его ничего не делать.
Я покидал Вену, овеянный достаточной славой, чтобы утешиться; за одиннадцать лет я сочинил пятнадцать драм, из которых девять были единственными, что ставились без конца и всегда сопровождались аплодисментами; две из моих трех кантат являли собой развлечение для Вены, а третья – на смерть Иосифа II – имела честь быть включенной в «Поэтические анналы Венеции» и была опубликована в Тревизо, так же как и в некоторых других городах Италии, с аннотациями Гвидо Тренто. Я не мог опасаться, что мое имя канет в неизвестность.
При новости о моей немилости мои враги, более ничего не опасаясь, громко повторяли, что император был лишь справедлив, и что именно так следует поступать со всякими проходимцами. Но среди всей этой волны осуждений никто не мог назвать действительный мотив моей отставки.
Император покинул столицу и уехал в Италию.
