Вскрытие ото льда произошло в последних числах февраля и позволило нам сесть на корабль, направляясь в Дувр, куда я попросил Тейлора направить нам наши паспорта. По нашем прибытии я направился в Иностранное бюро за ними. Я нашел их там все, за исключением моего. Зная, что я нахожусь в состоянии примирения с Банти и Федеричи, я, тем не менее, ни минуты не сомневался в том, что это упущение явилось результатом согласования между ними и будет прелюдией к новым неприятностям. Я находился в затруднении; счастливый случай явился мне на помощь. Со мной был, как известно, сын Банти, в возрасте одиннадцати лет. Предусмотрительно был выдан отдельный паспорт на его имя и, поскольку это имя было плохо написано, директор, с которым я был лично знаком, счел возможным его прочесть как Понти; подумав, что для ребенка такого возраста паспорт не нужен, он счел возможным дать его мне и позволил ехать. По правде говоря, я склонен отнести эту легкость любезности с его стороны; я благодарен ему за это. В Лондоне я был встречен Тейлором с холодным лицом и приветствием, еще более холодным, и прошло три дня без того, чтобы он поговорил со мной. Было легко понять, что он недоволен, но откуда шло это дурное расположение? Я не мог себе объяснить, отчего оно возникло. Во время моего путешествия моя корреспонденция держала его в курсе всех моих операций. Я терялся в догадках. Лишь много позже я узнал причину. Федеричи и Банти имели низость внушить ему, что, принеся в жертву его интересы, я ангажировал Аллегранти, которая была слишком в возрасте, и Дамиани, тенора более чем посредственного, заключив с ними отдельные частные соглашения, к своей собственной выгоде. Наконец, в один из дней, он вызвал меня, чтобы расспросить и увидеть, нет ли в моих ответах противоречий; он не нашел ничего, к чему можно придраться.
После «олл райт», «тре бьен» последовало «бат»[28]: «Но подведем общий итог вашего предприятия». Доверие, которое он мне оказывал в течение трех лет, как в своих частных делах, так и в делах театра, заставило меня пренебречь тысячей обычных предосторожностей, которые принимают в подобных обстоятельствах. Я был, тем не менее, достаточно удачлив, чтобы сохранить все мои заметки и оправдательные документы, как по доходам, так и по расходам, и убедить его, что я сберег, действуя по его указаниям, более семи-восьми тысяч фунтов стерлингов ассигнациями, которые были ему полностью возвращены, за вычетом расходов, которые не превысили двадцати процентов, в то время как те, кто занимался его делами до меня, эти Федеричи, Каллерини и прочие, заставили его понести расходы в тридцать процентов и более, и что в конечном итоге он остался моим должником на две с половиной сотни фунтов.
Не чувствуя себя достаточно сильным в области цифр, чтобы проверить самому мои расчеты, он поручил сделать им ревизию своему адвокату, и тот, несмотря на все предубеждение, которое ему внушили, нашел их столь ясными и справедливыми, что не смог удержаться сказать ему в моем присутствии, что если бы все его агенты были таковы, как я, его дела шли бы гораздо лучше. Тогда Тейлор, взяв перо, подписал мне чек на упомянутую сумму своему банкиру, у которого, на счастье, еще были для этого средства.
Начиная с этого момента Тейлор не говорил более со мной о театральных делах, я не знал, как объяснить это молчание, когда 10 марта, между шестью и семью часами утра, дверь моей комнаты отворилась; я был в постели принимая поздравления моей жены по случаю моего дня рождения; вошел мужчина и приказал мне следовать за ним; я достал пистолет, который был у меня под рукой, и повелительным жестом сделал знак ему выйти. Видя мою решимость, он направился к двери, говоря, что он судебный исполнитель и у него есть расписка на три сотни фунтов, которые я принял от Тейлора и должен ему их выплатить. У меня далеко не было этой суммы и, не имя, что ответить, я последовал за ним и, в первый раз в жизни оказался заключен в тюрьму.
