Казначейша нашего отделения взяла телевизор под мышку и понесла к продавателям. С претензией: вы, дескать, нам продали телевизор с готовым тараканом в жизненно важном узле. Но там, не будь дураки, ответили, что знать ничего не знают, а таракан в телевизоре, наш, с отделения, поэтому отвечать за него никто в их образцовом магазине не будет. Напрасно казначейша доказывала, что только вчера приходили с фукалкой и все полили, какие могут быть тараканы! Про фукалку в магазине слушали так, словно им рассказывали про тарелку, летающую на голом энтузиазме.
Поэтому пробил мой час. Мне сказали написать бумагу с грамотным обоснованием таракана. Для справки выдали черновик, который сочинили в бельевой комнате: это был страшный документ, уместившийся в пять с половиной строк. Ничего подобного мне больше не приходилось держать в руках.
И я старался! Ведь я был лагерный романист. Зачеркнул "а", написал "о"; рассказал ошарашенной публике про запятую, нашвырял угроз, выкинул обороты вроде "она мне сказала что не буду" и дал всем расписаться по очереди.
Колеса правосудия медленно провернулись, и тяжба поехала. Я успел уволиться, а с тараканом еще было неясно.
Из монолога моей бывшей Заведующей (ныне лежит в сумасшедшем доме), который не попал в основную хронику "Под крестом и полумесяцем".
- Вы что же думаете - у нас иностранцы никогда не лечились?
(Я ничего не думаю. )
- У нас был один иностранец, американец. У него была травма шейного отдела позвоночника. Том его звали. Сначала он все нос воротил, все ему не нравилось. Ему отдельную палату выделили, все... преклонялись перед ним. Но ничего! И что же вы думаете? Я-то английский язык хорошо знаю. Войду к нему в палату и спрошу: ну, как себя чувствуешь? Он хмурится, но уже, гляжу, не такой, как сначала. А я ему: Олл Райт! И все в порядке.
Как подумаешь, сколького мы лишились за эволюцию, так начинает душить жаба. Хорошо бы генетикам вмешаться. Не нужно создавать никаких роботов, и никакой сверхчеловек тоже не нужен. Все уже есть! Наши зародыши стремительно проносятся мимо живописных станций под названиями "Червяк", "Рыба" и "Прочие Гады". И негде преклонить голову. А вот бы сойти, да поднабраться полезного - глядишь, и получится абсолютная неуязвимость, помноженная на долгожительство.
Новые гены вживлять не придется, достаточно избирательно реанимировать старые. И взять все самое хорошее.
От вирусов - непостоянство фигуры.
От амебы - пластичность.
От губок - губы.
От рыбы - жабры.
От таракана - мозги.
От ящерицы - регенерацию.
От птицы - клюв. И, черт с ними, крылья.
От слона - яйца.
От медведя - анабиоз.
Чудо, что получится. Самое классное надо взять, конечно, от лягушек. В медицинском институте этому не учили, но я вроде читал, что самец у них здорово как размножается: залез в купальню и прыснул там под себя, а все вокруг уже беременные. Ни тебе цветов, ни стихов на ушко.
Войдет такой субъект, всем вышеназванным оснащенный, в метро и, допустим, покашляет. И пожалуйста: весь вагон ждет головастиков.
Если он еще и маньяк, то хрен такого поймаешь.
Любому ребенку с яслей известно, что между патологоанатомом и трупом устанавливается особая связь. Они общаются. Я не думаю, что доктор (? не уверен) общается с душой, потому что душа уже улетела. И также не думаю, что он общается с мертвым телом, потому что бессмысленно. Скорее всего, он обращается к остаточной жизни, которая сохраняется в ногтях и волосах, покидая их в последнюю очередь. Он как бы слизывает эту жизнь, словно капельку героина с кончика иглы.
Это общение происходит без слов. Оно заметно по особому взгляду и размеренной мимике.
Однажды я видел, как в судебно-медицинский морг привезли двухнедельный труп цвета малевического квадрата и такой же загадочный. Он был лысый. Глаза были выпучены, рот свернут в приоткрытую удивленную дудочку.
Доктор взял циркулярную пилу для черепа и на секунду завис над ним. Он перешел к нему без паузы, на вдохе, а выдыхал еще у предыдущего стола, где только что закончил работу. Доктор чуть сдвинул брови и тоже вытянул губы в трубочку. "Ну, ты какой, - говорило его лицо. - Ну, что же... " Следя за ним, я понял, что он копирует выражение лица клиента, настраивается с ним в резонанс.
"И даже тобой, таким хорошим, я сейчас займусь, - читалось в лице доктора. - Я оценю твою особенность синхронизацией наших ротовых трубочек".
Все, несмотря на маски, отшатнулись, когда состоялся разрез. Из черепа вылилось нажитое: даты, люди, среднее образование, первый поцелуй.
Начинка сменилась. В череп засунули нижнее белье усопшего. Натянули обратно лицо, которое содрали, словно колбасную шкурку. Поиграли ножом. Пошли дальше.
Больница, в которой я служил Отечеству, была горазда на разные штуки. Эта ее особенность обеспечивалась продвинутым кадровым составом.
Кадры, как известно, решают все - кому жить, кому помереть.
В феодальную больничную вотчину попал, по несчастному стечению градостроительных обстоятельств, родильный дом. Он стоял на отшибе, вечно пустовал, и о нем вспоминали редко.