- Вот здесь умирал Алданов, - сказал он загадочно, показывая на чистенькую новенькую банкеточку в углу. Я вежливо кивнул. Банкеточка внушала подозрения, Алданов умер, если мне не изменяет память, в 1957 году.
Мы ощущали скованность и глупо улыбались. Убийца Кирова решился и вытащил из-за пазухи разноцветный и грязный денежный ком.
- Челаэк! ! - вдруг запрокинулся и страшно заорал Николаев.
- Тут с ними только так, - пояснил он.
- Это дьявольский город, - признался он через минуту.
- Ну что, поехали или разбежались? - спросил он чуть позже.
Мне очень хотелось поехать. Я чувствовал, что вот-вот познакомлюсь с дьявольской стороной города. Но мы жили в очень приличной католической семье. И мы побоялись, что общение с дьяволом оставит на лицах безошибочный отпечаток.
Поэтому мы расстались, пусть Киров еще поживет.
Он и так стоит загаженный голубями невдалеке от моего дома. Беспомощно простирает руку, чего-то просит, а всем плевать.
Я был знаком с гитаристом Юрой Наумовым, который соорудил группу "Проходной двор".
Да и я, если разобраться, явился в жизни Юры одним из многих проходных дворов, по которым он скитался в поисках лучшей доли.
В 1984 году Юру выудил откуда-то мой покойный приятель, который вечно откапывал на помойках всякую сволочь, но тут ему повезло найти настоящую жемчужину.
Юру только что выгнали из новосибирского университета за нахальную песню про свиней и непочтительное рисование негров. Он забросил за спину двенадцатиструнную гитару и явился в Питер. Играл он так, что мы забывали про все на свете.
Кроме гитары, Юру ничто не интересовался. Знакомясь с женщинами, он сразу назывался импотентом; не пил, не курил и не ширялся. Гитара была ему сразу и куревом, и харевом, и бухаловым.
Юра появлялся в компании барабанщика, которого не помню, как звали, и Кэт - знаменитой питерской бляди и наркоманки. Ей в свое время, я слышал, удалось заразить триппером не только Рим, но и Сайгон. Барабанщик был безнадежно влюблен в Кэт, которая вероломно играла с ним и называла "Маськой". За это Юра сказал ей, что если еще раз услышит, как она называет барабанщика Маськой, то он, Юра, лично свернет ей шею.
Юра пел песни, читал восхитительные колхозные и криминальные поэмы, которые вряд ли где есть - по-моему, он так и не положил их на музыку. Охотно и с готовностью рисовал злополучных негров, от которых и вправду несло зоологией за версту. Еще он рисовал онанистов, заставляя их заниматься простенькой мультипликацией.
А не менее злополучную песню про свиней спел, когда пришел ко мне в гости. Юра забросил на магнитофон катушку с фоновой записью барабана и баса, и начал петь.
Незабываемо.
Настроен был сугубо антисоветски.
В те годы я глючил: разгуливал в шляпе и длинном сером пальто.
- Не знаю, не знаю, Лёха, - приговаривал Юра. - Любовь к таким польтам - она... - и качал головой. - Счастливого Пленума!
Теперь и не узнает, наверное. Мимо пройдет.
Серёня был у нас в студенческой группе.
Огромный, низколобый, угрюмый и мудрый земляным нутром. И еще звериным. Так что у него, получается, было два нутра.
Идеальной эпохой для Серёни была бы, я думаю, Гражданская война. Ничего лучше лагеря Махно человечество для Серёни не придумало. Пограбить, да запить самогонкой - вот и вся красота.
К четвертому курсу наши доценты не так, чтобы очень его воспринимали. В смысле, воспринимали не всерьез. Спрашивали мало. На ответах не настаивали.
Стряслась у нас однажды терапия. Мы уже доковыляли до четвертого курса и расхаживали в халатах по праву, а не так, для порядку.
Завели нас, помнится, в кабинет, рассадили и стали зачитывать толстую историю болезни. Монотонно. Жалобы при поступлении. Жалобы по жизни. Жизнь, как она есть. Свинка в положенном возрасте, навсегда. Осмотр при поступлении. Осмотр в отделении. Кардиограммы с первой по двадцать первую. Рентген. Анализы.
Молчание было кладбищенское. Даже мухи молчали.
Серёня сидел в оцепенении, уставясь на свои бесполезные руки. Ему было так себе, он еще не пил пива.
Мертвая тишина.
Наставник наш между тем дошел до места:
- В крови больного был обнаружен антистрептолизин...
И тишина нарушилась.
Серёня, которого никто бы не посмел заподозрить в малейшем интересе к предмету рассказа, вдруг хищно и азартно выдохнул себе в пах:
- О.
... Серёня славился простотой подхода к любому делу.
Дочка у него была, двух лет. Мы его спрашивали:
- Серёня, как же ты? Тебе, наверно, тяжело. Ведь с ней гулять надо!
Серёня мутно смотрел и пожимал плечами:
- А чё с ней гулять: в лужу посадил - и домой.
Вообще, он был покладистым и добрым, готовым поддержать здоровую мысль. Как-то раз я засиделся у него до позднего вечера. Наконец, засобирался домой; Серёне захотелось меня проводить. Мы не шибко соображали, вышли довольные. На улице я увидел приближающуюся женскую фигурку и сразу предложил Серёне познакомиться "с этой прошмонденью" (увы и ах, я так и сказал) и пригласить ее в гости.
Мое предложение встретило полное понимание Серёни. Он изготовился очаровывать.