Если ему говорили про "скрещивающийся огонь", то он, обладатель двух собак, поправлял нас: "Скрещиваются только животные". А если ему называли "подглядывание" в качестве одного из методов разведки, то он возражал: "Подглядывают только в туалете!"
И строгий был. "Баранов! Сейчас я тебя вызову, сниму штаны…" А тот ему, неблагодарный, в ответ: "Вы мне не симпатичны!"
Во-вторых, он по собственному почину выпускал стенгазету "Патриот Родины", куда писал белые стихи:
"Получат отпор любые агрессоры,
Откуда бы они не исходили".
"Мы шли сквозь дым и пожарищ".
"Над мирным небом стран социализма
Царят мир и счастье на земле".
Кульминацией военно-патриотического образования была поездка на стрельбище в Дибуны.
Она так и врезалась мне в память: маленький автобус; Колобок-Канарис, затянутый в кожаное пальто, сидит к нам лицом. Толстые ножки расставлены, ширинка расстегнута, в ширинку вложены перчатки.
А мы хором поем: "Наши жены - пушки заряжёны!"
Хорошо!
Пора все это вернуть.
Есть одно распространенное заблуждение. Оно гласит, что всякие глупые вещи мы совершаем по молодой дури.
Когда я учился во втором классе, я запихнул себе в нос пуговицу.
В пятом классе я сделал из зонтика парашют и прыгнул с крыши помойки.
В седьмом классе я изготовил огнемет из парфюмерного баллончика.
На втором курсе медицинского института я разогрел на водяной бане закупоренную банку голубцов и ударил в нее консервным ножом.
А потом глупости вдруг кончились.
Стало ли их меньше? Не думаю. Они заматерели, напитались солидностью. Называются - Жизнь.
Мой дядя не кто-нибудь, а двухметрового роста приборостроительный инженер в очках, немного похожий на Шостаковича.
Образ его жизни вынуждает меня подводить некоторые итоги. Что поделаешь, за все приходится платить.
В восьмидесятые годы и в начале девяностых дядя, как только случался август, исправно расставался с ненавистной Москвой и приезжал к нам на дачу, попить в карельских лесах. Отчим мой старательно угадывал дядины нехитрые желания и всячески им потакал.
Угодивши в лес, дядя скучал и томился.
Особенно моя матушка, то бишь егойная сестра, наказывала его за вчерашние подвиги. Подвергала, как он выражался, остракизму. Так, например, они с отчимом не слишком запомнили путч 1991 года и вообще плохо поняли, что произошло. Зато потом, гуляя по лесу, дядя муторно сокрушался:
- Пугу жалко. Жалко Пугу! Нечем Пугу-то помянуть, да. Помянуть бы Пугу! Да нечем.
Потом срывался на хвойно-лиственный промискуитет:
- Погулять так... подрочить на березку...
Вообще, он часто грезил о заблудшей овечке, которую, подобную Аленушке, найдет нечаянно в какой-нибудь в дремучей чаще и примется утешать. При виде женщины дядя неизменно интересовался:
- А когда мне уже можно начинать с ней дружить?
Если его дразнили - спрашивали, к примеру, хороши ли в Москве невесты, - дядя мог и рассердиться. Он отвечал так:
- Рука твоя невеста... она же жена, и радуйся, что все так хорошо.
Однажды мы сжалились и привезли из города нашу подругу, немного полную, но боевую. Дядя, когда мы явились на пляж, как раз выползал из озера и глупо смеялся.
- Мы тебе овечку привезли, - шепнул я ему, когда выдался подходящий момент.
- М-да! Кес-ке-се гарсон руж! ... - обрадовался дядя фразой, которую почему-то произносил по любому поводу, не вникая в смысл. - Ты помнишь, Алёша, дороги Смоленщины? ... Я люблю заблудших овечек! Но я не люблю заблудших коров... к тому же почти что стельных...
Лет тридцать назад в нашем дворе стоял пивной ларек.
Покойная бабушка относилась к нему с несоразмерной ненавистью.
"Пить хотят! - цедила она сквозь зубы. - Всех бы на ракету, да в космос!"
Отряд космонавтов не возражал. Космопорт осторожно жужжал сотнями голосов. Многие лежали на своих вещах в ожидании жидкого пайка. Слепые и хромые космические барды-бродяги били по гуслям, выкрикивая бессвязные космические междометия.
И вдруг ларек пропал.
Он стартовал ночью, и взял на борт всех: двор опустел. Все произошло едва ли не в точности, как в романе Житинского "Потерянный Дом".
Ларек не вернулся на Землю. Шли годы; за это время уже успели подрасти новые поколения звездоплавателей. Пока они довольствуются тем, что обивают пороги вербовочных пунктов, которые организованы в кафе "Ева" и "Флаг-Мэн".
Но одному ветерану все-таки повезло с возвращением. Он долго скитался и многое повидал. Ему случалось видеть страшные и черные дыры. Он высидел сорок Чужих, развел костер на Солярисе и сочетался гражданским браком с Кассиопеей. Космические споры, разносящие по галактике углеродную жизнь, сыпались из него, как медная мелочь. Между прочим, они и впрямь были на нее очень похожи.
Никто не посочувствовал Одиссею. Его Телемака растоптали "быки", а Пенелопа послала звездного волка в собственную рифму.
Я видел, как он лежал на проезжей части, слегка задетый современной, непривычного для него вида, машиной. Он томно ворочался и хрипло пел про Зеленые Холмы Земли.
- Хрен его знает, откуда он тут взялся, - раздраженно приговаривал водитель машины. - Эй, мужик! Тебе плохо, мужик?