– Слушай-ка, Мирон Гаврилыч, мы лично не знакомы, но Анатолий Сергеевич тебя рекомендовал с лучшей стороны. Он и посоветовал к тебе обратиться и обещал лояльность. Короче, ты был на той встрече в Ростове. Мне необходимо знать, ты постоянно присутствовал при их разговоре?
– Я не понимаю… Я все изложил в рапорте. Если вы так тесно общаетесь с Анатолием Сергеевичем, можете у него полюбопытствовать.
– Речь не о пустом любопытстве! – рявкнул в трубку Александров. – Ты там был по моему личному разрешению. Я от тебя не требую невозможного, это не повредит Петру.
– Этого я не могу знать наверняка. Пусть будет письменный приказ от моего руководства, тогда и поговорим. Тем более не по телефону.
– Мне сейчас и не нужны детали, – усталым голосом сказал генерал. – Подробности изложишь, когда тебя вызовут в Москву, если я сочту нужным и попрошу об этом твое руководство. Постоянно ты присутствовал при разговоре?
– Нет! – зло ответил Мирон.
– И последнее. Когда он разговаривал с ним при тебе, ты все понимал?
– Я вообще-то знаю арабский.
– Я не спрашиваю, знаешь ли ты язык. Я спрашиваю, понимал ли ты все, о чем они говорили?
– Нет, – хмуро признался Зоров. – Один араб от рождения, другой там жил. Они шпарили так, что…
– А запись ты случайно не делал?
– У меня не было оснований. И никто передо мной не ставил такой задачи. Вы же сами понимаете, запись могла вестись только в случае недоверия либо Петру Дмитричу, либо нашему гостю. А в чем, собственно, дело?
Но Александров не ответил, пожелал счастливого пути, и это прозвучало как саркастическое «скатертью дорога».
Над платформой нависла ночь, лежала как на упругой подушке из света фонарей и прожекторов, которые удерживали ее от окончательного падения. Мирон был озадачен странным разговором и грубой безапелляционностью незнакомого генерала. Огонек сигареты Горюнова то вспыхивал, то почти совсем гас в сумерках, которые не рассеивали ни фонари, ни свет из окон поезда.
Петр стоял рядом с проводницей и живо беседовал с ней с чудовищным арабским акцентом – он уже сейчас вживался в образ. Полная проводница в черном берете и в синем пальто смеялась, демонстрируя несколько металлических зубов, поблескивающих в свете, падающем из тамбура. Блестела ледяной коркой поверхность платформы и пахло скорой весной.
Горюнов не стал расспрашивать Мирона, о чем они говорили с генералом. Только потому, что догадывался, в чем дело. Александрова смущало поведение Тарека после встречи с Горюновым и вообще тот факт, что Тарек затребовал ту встречу.
Почему до поездки в Ростов Галиб не заинтересовался Тареком? Ведь Тарек утверждал, что турок не видел его на той загородной встрече игиловских функционеров. И все-таки по возвращении из Ростова Тарека взяли в оборот. Что изменилось? Может, установки Горюнова сработали, и Ясем Тарек спровоцировал активизацию митовца? Вопрос в том, что за установки Петр ему дал? Александров планировал прояснение ситуации с Галибом – что тот предпримет, когда узнает о том, что бывший помощник Кабира Салима по багдадской цирюльне теперь в ИГИЛ[79], и не на последних ролях? Но у Александрова создалось четкое ощущение, что Тарек вел себя активнее, чем запланировал сам генерал. Намеренно шел на сближение с митовцем путем провокации.
Комната с окрашенными охряной краской стенами была настолько узкой, пеналообразной, что в ней умещался диван и шкаф, а сидевший на диване Горюнов, которого теперь звали Азали, упирался ступнями в стену напротив. Единственным украшением комнаты было окно, за которым виднелись серые вершины гор и ветки голых деревьев вдали за городком Маяковского.
«Летом тут, наверное, хорошо», – думал Петр, рассматривая дырку на носке. По возвращении из Ирака Саша его одела во все новое, и довольно франтовато. Однако как она ни следила за тем, чтобы его одежда оставалась в порядке, носки он снашивал до дыр. По этому поводу шутил, что волка ноги кормят, оттого и обувь, и носки быстро изнашиваются.
Горюнов рассчитывал, что до лета он уж точно тут все уладит и упакует этих двоих. Зоров пребывал сейчас в гостинице. Ему сделали документы журналиста-фрилансера[80]. Он собирал материалы для своих статеек, которые «отправлял» в разные издания на Запад. В это же время капитан Тарасов записывал народные сказания и легенды, имитируя научную деятельность. А Петр рассматривал свои дырявые носки в тесной комнатке съемной квартиры, планируя познакомить «американца» Джона Коунса с братьями Асланом и Шамилем в ближайшее время…
Шамиль Наргизов произвел на него впечатление маленького тирана. Невысокий, злобный, с черными прямыми волосами и ровно, как по линейке, подстриженной челкой, закрывающей шишковатый лоб, но, несмотря на строптивость, он готов был подчиняться Азали, только потому, что тот араб. Наргизов явно фанатично относился к идеям всемирного халифата, основанного на праве сильного, на псевдоисламе, а Петр, как куратор из Турции, умело подогревал в нем эти настроения.
