— Не понимаю, — я хмурюсь и указываю на своего друга, в одиночество лежащего на земле. — Даже если гробовщик не видел Тибальта, до двух-то он явно сможет сосчитать.
— Предоставь это мне, — улыбается Розалина. — Не спрашивай откуда, но я достану второй труп. А ты пока донеси Тибальта до целительницы. Встретимся там.
Я удивлен, конечно, но мне ничего не остается, кроме как исполнить ее поручение. Она разворачивается, чтобы уйти, но тут же поворачивается снова.
— О, Бенволио! И когда Джузеппа осмотрит Тибальт, попроси Виолу описать симптомы Себастьяна. Может, для него найдется какое-нибудь средство, чтобы унять кашель.
На мгновение я застываю на месте. Забываю про вес Тибальта на плече. Про печаль на душе от потери Меркуцио. Я просто стою и смотрю Розалине в глаза. Даже перед лицом таких ужасов мой ангел вспоминает про бедного больного ребенка...
Нет. Я больше не могу себя сдерживать. Я делаю решительный вдох и тянусь к ней, чтобы крепко поцеловать в губы.
Я снова в гнилом квартале и теперь иду на запах мертвеца. Кажется, я скоро начну ориентироваться в этой части города лучше, чем во всей остальной Вероне. Не то чтобы меня это радует, конечно, но сейчас мне необходимо быть здесь.
Учуять мертвого извращенца не так-то просто — воздух тут пропитан зловонием даже там, где нет разлагающегося на солнце трупа. И всё же я нахожу его в переулке, ориентируясь на рассказ Виолы.
Собака, хвала ей за это, действительно нанесла мужчине смертельный укус в горло, но этим его наказание не ограничилось. Над его лицом уже поработали крысы, устроив себе знатный пир. Его губы оторваны от лица, а кожа покрыта следами от зубов грызунов. Нос разодран до костей, а глазницы пусты, если не считать вязкой кровавой жижи.
Я чувствую тошноту, но не жалость. По правде говоря, будь у меня время, я бы его хорошенько отпинала. И плюнула бы сверху. Добрая христианка перекрестила бы его и попросила у Господа отпустить его грехи, но у меня нет к сил христианское сострадание. Поэтому я желаю ему вечно пылать в аду, если он есть, а потом хватаю за подмышки, сдерживая рвотный позыв, и тащу его к «Землеройке».
Нужно выдать его за Тибальта. Мертвый поганец тяжелый, и я пыхчу, сражаясь с его весом, но всё-таки успеваю к таверне раньше гробовщика. Им оказывается слишком худой и слишком высокий мужчина. И не слишком сообразительный, что идеально вписывается в мой план.
Он застает меня в скулящей и ползаущей на коленях между Меркуцио и безликим самозванцем. Гробовщик наблюдает, как я мечусь между мертвецами в лучших традициях плакальщиц, а потом прочищает горло.
— Успокойтесь, госпожа, — говорит он каменным голосом. — Я так понимаю, вы их знали?
Я смотрю на него и вою еще сильнее. Он испускает раздраженный вздох.
— Так, — продолжает он. — Мне сказали, что я найду тут двух господ, которые убили друг друга из-за великой вражды домов. О котором из них вы плачете?
— Об обоих, — причитаю я. — Я плачу о них двоих.
Гробовщик в замешательстве хмурится.
— Который из них из вашего дома?
— Который из них?!
Я поднимаюсь с колен, все еще рыдая, и сжимаю кулаки, дико пуча на гробовщика глаза.
— Спросите меня еще раз, и мой ответ будет всё тем же — их обоих я назвала бы братьями!
В мужчине вспыхивает гнев.
— Что за бестолковые разговоры! Это невозможно, если они…
— Невозможно?! — я тычу пальцем ему в лицо. — О, вы, жалкая душа, как давно вы посещали мессу? Доктрина нашей церкви учит, что все мы дети Божьи и равны в его глазах! А значит оба этих синьора были в жизни моими родными и близкими!
Гробовщик окончательно перестал что-либо понимать, но мне только это и нужно.
— Так, еще раз, — он трясет головой. — Просто скажите, кто из них Тибальт из дома Капулетти?
Я указываю на тело, которое притащила сюда.
— Он звался Тибальтом.
Гробовщик смотрит на украденный труп.
— Эм… Мне сказали, его убил меч. Что случилось с его лицом?
Я закусываю губу и лихорадочно придумываю правдоподобную ложь. Слава богу, на земле лежит черное вороново перо, которое украшало любимый берет Тибальта.
— Птицы, — отвечаю я. — Его изувечили птицы.
Я хватаю перо с земли и размахиваю им перед лицом гробовщика, заставляя его отпрянуть.
— Стая огромных черных птиц с обнаженными когтями и клювами острыми, как хвост Сатаны. О, это было ужасное зрелище, синьор! Они сожрали прекрасное лицо моего любимого кузена, а потом поднялись в небо облаком тьмы и хлопали крыльями, злобно каркали и кричали…
Мне приходится остановиться, чтобы перевести дух, но, чтобы гробовщик не пришел в себя, я падаю ему в руки и захожусь в рыданиях. Он вздрагивает и ловит меня.
— Умоляю, добрый синьор, — продолжаю скулить я, — не дайте родне Тибальта увидеть то, что видела я! Мой брат всегда был красивым и всегда это знал, и он… Он так любил моду! И мы все любили в нем это щегольство, клянусь! Он бы предпочел провести вечность в Чистилище, чем позволил бы похоронить себя в таком виде.
Гробовщик обдумывает мои слова и встает на колени рядом с трупом, чтобы осмотреть изуродованное лицо.
— Я не смогу такое исправить, — бормочет он.
