Я был польщен. Замечание звучало совершенно по-детски, но воодушевляло. И разве кто-то из семи древнегреческих мудрецов сказал хоть раз, что мужчине не может польстить замечание девчонки? Особенно если у этой девчонки тело женщины и это тело способно превратить мужчину в мальчишку. Что же касается того, что она так и не ответила на мой детский вопрос о главаре шайки, ее молчание только укрепило мои сомнения.
– Еще раз благодарю, королева. А теперь пригнись. Не ровен час, кто-нибудь из них до сих пор рыщет вокруг.
Мы подъезжали. Эльза спряталась. Я дал круг. Не заметив ничего подозрительного, остановил машину возле бара Нет, кое-что было: Санта-Клаус в вызывающе красном костюме, с вызывающе белой бородой сидел на скамейке в нескольких метрах от входа в «Голубого кота». И никакого тебе мешка с игрушками. Правой рукой он прикрывал лицо и казался очень расстроенным. А другой руки нигде не наблюдалось.
– Ты чуть-чуть хромаешь, – прошептала Эльза, как раз когда я выходил из машины. – Я заметила. Но совсем чуть-чуть.
– А какого дьявола меня бы называли Хромым, если бы я не хромал? – отозвался я.
С бутылкой вина в руках я прошел мимо входа в бар и столкнулся с Санта-Клаусом.
– Как дела, приятель? Не заледенел? Хочешь глоточек?
Рука Санта-Клауса упала, словно неживая. Он поднял глаза Борода и усы скрывали большую часть лица, еще и покрытого толстым слоем грима Он мог оказаться кем угодно, левый рукав карнавальной шубы был пуст, как туннель, из которого выехал поезд.
– Рождество – мешок с дерьмом, – изрек он.
Скажите, какие откровения.
– Дети – дерьмо.
Последнее заявление показалось мне спорным.
– Моя жена…
– Не продолжай, старик. По этому пункту сомнений быть не может. Держи пять и хлебни наконец.
Я пожал ему руку, одновременно протягивая бутылку вина и напружинившись, чтобы успеть разбить эту самую бутылку о его голову. Санта-Клаус пристально смотрел мне в глаза.
– Но самое отвратительное – это тещи, вечно подливающие масло в огонь, лезущие во все дырки.
– Ну давай, – поторапливал я, – не всю же ночь мне тебя ждать. '
Санта-Клаус все смотрел на меня, а я по-прежнему сжимал его руку. Вдруг из-под шубы вынырнула левая клешня и цапнула бутылку. Я облегченно вздохнул. Он не был одноруким.
– Оставь ее себе, – расщедрился я.
Я отпустил его руку, отдал бутылку и вошел в бар.
По-прежнему играла музыка, потому что у магнитофона был реверс, пол все еще был засыпан битым стеклом, потому что Тони не успел его подмести, а Тони лежал навзничь на том же самом месте, потому что в него влепили четыре пули, но я этого еще не знал. Там, где упал Паэлья, осталась только лужица полусухой, как шампанское, крови.
– Эй, Тони, – позвал я, – это я. Сейчас не время для шуток, малыш.
Тело не пошевелилось. В три прыжка я оказался около него и наклонился.
– Тони? – позвал я в отчаянии.
Я взял его за подбородок и повернул к себе. Не надо было быть большим специалистом, чтобы понять, что передо мной – просто холодная телятина, труп. Три четверти часа назад он был простужен, а теперь он остыл: перемена куда более резкая, чем следует из значений родственных слов. Я посмотрел на его руку. Она была изломана, будто ее топтали. Несколько мгновений я держал ее в своих руках. Я огляделся в поисках стреляных гильз. Ничего. Профессионалы. В эту минуту вошла Эльза. Она и полминуты не могла оставаться без компании. Бог не создал ее для одиночества. Мы посмотрели друг на друга. Я наклонился.
– Мне очень жаль, – проговорила она. – Он был тебе сильно дорог?
– Ему было девятнадцать лет, – с трудом выговорил я.
Это не было ответом на вопрос, но в моей голове не оставалось никакой другой мысли.
– И я виноват в том, что сейчас он мертв, – добавил я, направляясь к телефону.
– Когда кого-то убивают, то в смерти обычно виноват убийца. – Она пробовала утешить меня.
Набирая номер полиции, я налил себе виски – в тот самый стакан, из которого пил перед этим. Я осмотрел заднюю дверь. Она была открыта, веник, которым я ее подпер, – сломан.
– В баре «Голубой кот» лежит покойник, – сказал я, когда на другом конце провода сняли трубку.
– Представьтесь, пожалуйста. Где это? – ответил голос, в котором не угадывалось ничего, кроме скуки и отвращения, не дав мне времени назвать себя. Впрочем, я в любом случае не собирался этого делать.
– Разве я позвонил не в полицию? Найдите, где это, – за это мы вам и платим!
Я повесил трубку.
– На самом деле я вот уже шесть лет не плачу налогов, – заметил я, озадаченный неожиданным открытием. Я впервые за долгое время задумался об этом. Собственно, я и не заработал ни гроша. Я собирался залить в горло все содержимое стакана разом, когда услышал голос Эльзы:
– Не пей, Макс. Ночь продолжается: вдруг придется еще раз пустить в ход пистолет.
Ее двусмысленный взгляд заставил меня засомневаться, о каком, собственно, пистолете шла речь, и я одним глотком проглотил виски. Может, оно поможет мне забыть лицо Тони, его истерзанную руку, продырявленную грудь, залитую кетчупом пополам с кровью. Увы, его не спасли его тренированные руки-клещи.
– Жаль выливать, солнышко. Пойдем.
