— Папа, сердце… — попытался остановить отца Пётр.
— Я сказал кофе! — рявкнул Владислав Иванович, стукнув бадиком о пол.
Профессор поднял обе руки с развёрнутыми вовне ладонями и покивал:
— Как скажешь, папа. Как скажешь. Я всего лишь забочусь о твоём здоровье, — Пётр обиженно вскинул подбородок, обратился к прислуге, — Вера, всем кофе. Папа, я просил тебя не выражать свои эмоции при помощи клюшки. Ты портишь пол…
Девушка кивнула и юркнула за дверь. Мизгирёв жестом руки пригласил мужчин пересесть в другую мягкую зону гостиной, там вокруг журнального столика стояли три кресла. Исайчев и Владислав Иванович последовали приглашению. Разговор предстоял долгий неприятный. Профессор приступил к нему не сразу, ждал кофе. Когда одетая во все чёрное Вера принесла напиток он, сделав глоток, прервал молчание:
— Мы с Соней и Игнатом росли в Хвалыне — районном городке близь Сартова. Городок совсем крохотный, но красавец. Сейчас его называют Волжской Швейцарией. Настроили пансионатов, отелей. Раньше было тихо, скучно. Одна школа. Один клуб. Одна церковь. С приходом весны Хвалынь становилась похожей на Берендеев посад. Представьте: полночь, горки, покрытые снегом, кусты и березняк; дальше сплошной частый лес из сосен со снеговыми сучьями; в глубине, под горой, река; полыньи и проруби обрамлённые ельником. Дома деревянные, с причудливой резьбой ставень, в окнах огни. Полная луна. Вдали кричат петухи. Чем не царство Берендея?
— Красиво! — согласился Михаил и подумал, удивляясь, — Вероятно, на лекции к нему собирается много студентов и я бы тоже пришёл, если бы не труп его жены в ванной комнате.
Между тем профессор продолжал, всё больше и больше увлекаясь:
— Это наша Хвалынь. Учились я, Соня и Игнат в одном классе. Дружили. Наши с Игнатом фамилии толкали на то, чтобы назваться именами героев сказки о Снегурочке. Я — Мизгирёв. Игнат — Островский. Он главный, заводила. Он Лель. Игнат был похож на Леля. Высокий, хорошо сложённый, с волнистыми русыми волосами и голубыми глазами. Немного расхлябанный, разухабистый… Я Мизгирь. Вы не смотрите на мою голову похожую на лысую коленку. В семнадцать лет я тоже был кучеряв и рыж. Тогда боялся, что веснушки на всю жизнь. Ан нет! Молодость прошла, а в зрелость они со мной идти не захотели… Соня в нашей компании Купава. Она сама к нам встряла. Упорная была девчонка. Снегурочки менялись часто. Стоило им к Лелю прислониться, стать чуть ближе, они таяли и исчезали. Правда, перед самой гибелью появилась одна недотрога. Зацепила нашего Леля. Он свадьбу назначил, но не судьба…
— Что? Почему? — не понял Исайчев.
— Погиб! Неожиданно, трагически, глупо…
— Не погиб он! — взъерошился старший Мизгирёв. — Его убила нашенская расхлябанность и непрофессионализм инструкторского состава! Без человеческого фактора там не обошлось. Уверяю, вас! А ты, дружок, — Владислав Иванович не по-доброму взглянул на сына, — учись смотреть правде в глаза. Тем более в связи с запиской Софьи, господам служителям закона всё равно придётся косвенно коснуться катастрофы с Лелем. Пусть им сразу станет всё понятно, чтобы не лезть глубоко. Наша с тобой обязанность им помочь!
— Папа-а-а! — взвыл Пётр, — хватит выдумывать! У Игната не раскрылся парашют. Расследование не касалось нас лично. Мы Игнату, в общем-то, были никто, поэтому нас не привлекали. Но перед отъездом в Исландию я поинтересовался. Следователь довольно недружелюбно сообщил: «Дело закрыто. Забудьте!» по-моему, они списали всё на несчастный случай.
— Вот именно списали! — Владислав Иванович с силой ударил ладонью по колену, — статистику раскрываемости не хотели портить, вот и списали…
— Что случилось с парашютом? — Михаил привалился на спинку кресла. — Он что занимался парашютным спортом в Хвалыне?
— Нет, здесь в Сартове — я, Лель и Соня. — Пётр залпом допил остывший в чашке кофе. — Мы, втроём приехали поступать в сартовский университет на химико-технологический факультет. Я и Игнат по давней страстной любви к химии, а Соня заодно. Она золотая медалистка — ей везде были рады. После первой сессии решили съездить загород посмотреть авиационный праздник. Воздушная акробатика зацепила. Игнат загорелся, вскоре записался в клуб парашютистов. Меня это не грело, но Соня, которая тут же ухватилась за рискованную идею, так посмотрела, что я, конечно, пошёл тоже. Три года вместе с ними преодолевал страх и ужас, но Соня… — Мизгирёв замолк, опустил голову, а затем резко вскинул её и посмотрел на Исайчева горячечными влажными глазами, — Могу вас попросить перенести наш разговор на завтра… нет сил сегодня… нет сил.
— Где и когда будет удобно завтра? — Михаил пытался скрыть своё разочарование. — У вас или в Комитете?
— Лучше здесь… — извиняющимся тоном попросил профессор, — и не завтра. Умоляю! Дайте мне немного прийти в себя. Я позвоню как буду готов. Это возможно? Михаилу не понравилась резкая смена в настроении профессора от достаточно спокойного до полной истерики.
«Вероятно, придётся иметь дело с хроническим алкоголиком» — подумал Исайчев и с надеждой спросил: