— Алло, — ответил я, одновременно показывая большой палец очередному наряду вышедшей из примерочной баб Зои. — Слушаю вас.
— Василий Каннеллони, — заговорил со мной грубый мужской голос. — Это ты?
— Это я. А вы…
— Губарев моя фамилия. Его Благородие барон Губарев. Понимаешь, почему я тебе звоню?
— По правде говоря не совсем.
— Скажи-ка, дружок, это ты с моей женой сегодня утром общался?
Так…
Технически, до теплохода мы доберёмся быстро, и даже такси брать не придётся. Правда… вот уж не ожидал я, что даже на этой стоянке умудрюсь вляпаться так, что придётся спасаться бегством. Мэтью! Падла! Неужели обиделся⁈
— Бабуль, быстрее, — прошептал я, прикрыв телефон ладонью. — Пожалуйста, — а голос в трубке тем временем уже перешёл на рёв:
— Это ты решил увезти мою жену хер знает на чём, хер знает куда и хер знает насколько?
— Да, — сказал я, на самом деле отвечая на вопрос Баб Зои о том-де, идёт ей платье или не идёт, но-о-о… вышло так, как вышло.
На какой-то момент в трубке воцарилась тишина, а затем:
— Золотой ты человек, Василий Каннеллони! — рассмеялся барон Губарев. — Скажи, куда и сколько перевести…
— Ярыш-Ага, значит, — повторил Агафоныч.
— Так точно.
— А ты в курсе, что по-татарски «Ага» значит дед? — недовольно вскинул бровь барон Ярышкин.
— И что? Значит себе и значит. Или ты хочешь сказать, что оскорбился? Ты у нас, типа, мальчик молоденький?
— Ну…
— Агафоныч, хорош! Давай! Ты же креативный директор! Включайся уже в работу!
— Это не работа! Я на такое не подписывался и вообще…
— Двести тысяч, — перебил я барона.
Точнее даже не перебил, а заткнул. Вколотил сумму прямо в глотку, так что тот чуть не подавился. Агафоныч моментально умолк, поджал губы и сделал вид, что размышляет. Дескать, знаток. Дескать, оценивает риски, высчитывает среднюю по рынку цену на наставничество и всякое такое прочее. А когда минутка лицедейства подошла к концу, сказал:
— Триста.
— Тебе в рифму ответить?
— Ладно, — кивнул Ярышкин. — Двести пятьдесят.
— Сто.
— Эй! — бедолага чуть не поперхнулся. — Откуда сто взялось⁈ Ты что за барыга такой, Василий Викторович⁈ Тебя где торговаться учили⁈
Сошлись на ста восьмидесяти. И как же хорошо, что мы с сенсеем условились не лезть друг к другу в голову с разведывательными целями, потому что… иначе Агафоныч мог бы и психануть. Внезапно, я увёл у господина Мэтью очень платёжеспособную публику. Вот прямо очень. Все, как одна — заскучавшие жёны или любовницы Рыбинских аристократов.
Деньги, что называется, не проблема.
И потому за недельный ретрит с конечной остановкой в культурной столице, я запросил с каждой по двести десять кусочков. То есть тридцатку за день просветления. Без лишней борзоты, но при этом не продешевил. Ценник брал с потолка, но почему-то уверен, что некоторые из наших будущих пассажирок в месяц на ногтики больше тратят.
А теперь самый животрепещущий вопрос: сколько же их таких, страждущих вселенской мудрости, набралось? Что ж… комьюнити у барышень было дружное. Общались они друг с другом плотно, а новости по городу разлетались быстро, и уже к обеду на ретрит записалось аж пятнадцать человек. И думаю, что на этом продажи тормознутся.
Все, кто действительно хотел попасть на этот волнующий девичник, уже записались. А кто не записался — того не отпустили. Плохо себя вели, стало быть, и не заслужили инсайтов.
Ну а общую выручку подсчитать нетрудно. Хватит и на мороженку, и на пальто с карманами, и на частичное восстановление «Ржевского». Бегом-кругом сказать куда конкретно лучше всего впулить эти деньги пока не могу, но времени на подумать у меня будет предостаточно.
— Делать ничего не нужно, — начал я объяснять Агафонычу его должностные инструкции. — И даже говорить не нужно. Ты святой старец, который принял обет молчания и отрёкся от мирских страстей.
— От всех что ли?
— Ну конечно!
— Не обещаю, — сказал Ярышкин. — У «Чумного Сала» завтра первый тур в чемпионате, а я трезвый очень плохо играю.
— Значит запрёшься где-нибудь на тайную медитацию, поиграешь и вернёшься к пастве. Главное не ори, как всегда! И после, пожалуйста, не забудь дышать носом. Так… Гио! С тобой та же самая история. Сидишь, молчишь, выглядишь загадочно.
— Понял.
— Всех ретритчиц… ох, слово-то какое! Всех ретритчиц мы расселим на первой палубе, а на практики выделим будущий люкс на втором. Всё что нужно для просветления я уже купил и оставил там. Благовония, поющие чаши, чай всякий-разный, хну для татуировок… там много. Не стесняйтесь, короче говоря, пользуйтесь…
Уверен, что впереди у нас выступление грёбаного плавучего цирка, но отказываться от затеи уже поздно. Ну да ничего. Вывезем.
Ярышкин с Пацацией отправились разбирать покупки из китайской лавки, а я остался на палубе. Мои полномочия на сегодня всё. Поэтому я просто врубил режим ожидания, посматривал на телефон, дышал воздухом и ждал пока экипаж «Ржевского» вернётся с шоппинга.
