Причина убийства банальна— борьба за власть.
После смерти Владимира каждый из его детей: Борис, Глеб и старший сын Святополк получили земли и сильную дружину. Вопрос о престолонаследии оставался открытым, и неизвестно, чем могла закончиться междоусобная война. Однако младшие дети Владимира отказались от борьбы и добровольно пошли на смерть. Оба, без сопротивления, были зарублены солдатами Святополка. Согласно преданию, когда убийцы вошли в шатер Бориса, тот даже не прервал молитвы.
Братья Борис и Глеб формально не были мучениками веры, воинами Христа, блаженными чудотворцами или проникновенными богословами. Они лишь пытались сохранить чистоту своей души, о чем прежние язычники не могли даже помыслить. Языческий мир был лишен понятия морали как внутреннего цензора, определяющего непорочность помыслов человека. Борис и Глеб просто отказались от братоубийственной войны, хотя за этот отказ им и пришлось заплатить собственными жизнями. Они не захотели брать на душу грех братоубийства.
Ранняя христианская вера на Руси была наивной, простой и ясной, не замутненной витиеватыми схоластическими дискуссиями изощренных философов. В этот период христианство еще не разбудило в русских интеллектуального порыва, который отмечался во времена христианизации древнего Рима, или фонтанирующего филологического фейерверка, рожденного приходом ислама в Аравию. Россия шла по своему пути, расширяя собственное ментальное пространство глубинными религиозными ощущениями и формами преимущественно визуального характера. Русский религиозный дух был молчалив, часто косноязычен, литературно наивен и находил адекватное воплощение лишь в уникальной, ни на что не похожей архитектуре церквей, раскрывающей глубины русского религиозного сознания.
Русские интуитивно пришли к прозрению всех древних религий о том, что храм имеет форму Вселенной и одновременно человеческой души, где вместе обитают Бог и человек.
Силуэт церкви— это виртуальная лестница в небо, или, может быть, часть неба, сошедшего на землю и опустившегося внутрь человека, запечатлевшего это нисхождение в камне.
Ранние русские белокаменные церкви, но не столичные соборы, а одинокие, однокупольные, поставленные не для праздника, но для раздумий и молитвы, – аскетичны, холодны, воздушны и бесплотны. Их контуры не антропоморфны, в них много тоски, рожденной чувством недостижимого, неподвластного человеку, иного мира. Они словно выпадают из реальной жизни, в них нельзя жить, как делали это арабы в своих мечетях во времена раннего ислама, но можно лишь молиться. Их время – поздняя осень или ранняя весна, когда природа засыпает, или еще не проснулась, а вокруг пусто, голо, одиноко. Они символ ненарушаемой, неразрушаемой вечности, с которой человек еще не понимает, что делать. В этих строениях запечатлелось, наверное, самое главное религиозное чувство русского человека— безотчетная тоска по несбыточному, очевидно, и толкнувшая Русь к принятию христианства.
Ранние русские иконы отражали то же душевное состояние человека, что и церкви. Иконописный канон был перенесен на Русь из Византии, так как до христианства здесь не было художников. Рисование было делом новым и удивительным.
Русская икона более аскетична, чем византийская, пространство иконы двумерно, потусторонний мир развернут на плоскости и виден весь как на ладони. Иконы не рождают ощущения визуальной глубины пространства, в них нет живописной перспективы, все дано взгляду одновременно, все доступно, и вместе с тем таинственно и закрыто. Это иной, потусторонний для человека мир. Лики на иконах спокойны, отрешенны, строги. Святость ликов холодная, печальная, словно старцы, ангелы и сам Вседержитель знают какую-то общую тайну, которую они пока еще не готовы раскрыть человеку.
В иконах застыла такая же тихая печаль, как и в архитектуре церквей и скрытая тоска, рождающая острейшее и подчас болезненное религиозное чувство, которое явно или подспудно во многом определяло всю последующую русскую историю.
Тоска по несбыточному – одна из важнейших черт русского характера. Тоска как разорванность души, словно оставившей часть себя где-то совсем в ином, недоступном ни взору, ни мысли, ни фантазии мире. Эта утерянная часть ощутима лишь в туманных и неясных грезах и оттого она рождает боль, плач, молитву, а иногда и «страшный и бессмысленный русский бунт». Эта тоска вылилась и в фольклоре, в песнях со слезой, с надрывом, в монотонном, рвущем душу «однозвучном звоне колокольчика», в необъяснимом пьянстве и, конечно, во всей великой классической русской литературе.
Русское религиозное чувство, широчайшее и многогранное, вышедшее за церковные стены, переливается множеством оттенков, трансформируется в самые удивительные и непредсказуемые формы культуры, присутствуя во всех странных, а иногда и страшных перипетиях русской истории, рвущейся к трудно различимому, но постоянно висящему над страной и людьми миражу. Этот мираж не смогли уничтожить ни атеизм, ни коммунизм, ни капитализм. Они лишь трансформировали его и всегда присваивали себе.
