«Сами же они (уплотнения частиц. – Г. Г.) вместе с тою материей, которую они к себе присоединили, собираются, в свою очередь, в тех точках, где имеются частицы еще более плотные, – эти опять собираются к еще более плотным частям и т. д. Если таким образом следить за формирующейся природой по всему пространству хаоса, то легко заметить, что следствием вышеуказанных причин будет прежде всего образование различных скоплений, которые далее, благодаря равенству притяжения (т. е. Эроса, который однороден и один для всех и не может быть источником различения[53], а лишь поравнено всего. – Г. Г.), должны бы остаться в вечном покое» (с. 130).
Для немецкого же ума главное – образование лица, различия, Gestaltung, формирование вот этого в отличие от вон того, противодействие всеутапливающему и всерастворяющему соборному объятию всех в Эросе (шиллеро-бетховенское Seid umschlungen Millionen! – «Обнимитесь, миллионы!» – это уж вторичное объятие: на основе таких могучих индивидуальностей, которые уже тяготятся, как Фауст, своим лицом и отличием).
Отсюда центральный и самоличный момент кантовой гипотезы (ибо все объяснения до сих пор – из ньютонова всемирного притяжения) – это: откуда раскол, определение скоплений в форму тела, резкие черты лица из туманности марева взаимных притяжений? Все это обязано силе отталкивания.
«Но природа обладает еще другими силами в запасе; эти силы проявляются главным образом тогда, когда материя представляется в весьма измельченном состоянии. Эти силы, производящие взаимное отталкивание частиц, вызывают, благодаря своей борьбе с силами притягательными, то движение, которое точно так же является причиною непрерывной жизни в природе» [1, с. 130].
То есть сила отталкивания давно в естествознании и умозрении известна – еще с эмпедокловых Любви и Ненависти, что образуют смешение и разделение всего. Но здесь важен поворот ее, истолкование у Канта как основного формообразователя, что понятно в контексте немецкой мысли. Это та непрерывная отрицательность, Widerspruch, который führt, что у Гегеля есть и основная сила различения бытия, и формировки единого в многообразие. Это отталкивание, отрицательность и у Канта выступает как фаустианско-мефистофельское вечное беспокойство, Streben, противоположное всеобщему покою – этому пустому (для немецкого умозрения) мгновению бытия. Недаром об отталкивании заговаривает сразу после удручающей перспективы вечно покоящихся (из-за равной силы притяжения) скоплений.
Но откуда отталкивание? Что его источник? Если притяжение всемирное, глобальное, сила, действующая извне частиц, тел, и по отношению к любому существу она внешняя (лишь по отношению к Бытию она внутренняя), то отталкивание есть отворачивание лица, противно направленная к бытию воля, и это уже исходит из атома, индивида, из «я». Это отталкивание есть его инстинкт самосохранения в мире – от засасывающих в воронку объятий любви и силы притяжения[54]. Ибо сила отталкивания не только из бесконечно малого, монады (недаром, кстати, разработка этих идей – дело немецкого ума Готфрида Вильгельма Лейбница), микрокосмоса (германцы Нострадамус, Фауст и Парацельс) в его внешнее самоотличие[55] от Вселенной (и тем самым по равенству сил бесконечно малое объявляет себя тоже бесконечностью и Вселенной) исходит, но и изнутри, из скрытого, из нетелесного, из души. Так что если всемирное притяжение – это как бы «нус», разум, космостроитель, Ум, по Плотину, то отталкивание – это как бы «душа бессмертная», психея, частица – как особь, претендующая быть целым, а не осколком (полом – половинкой – сексом), чем она объявляется в Эросе – действием силы всемирного притяжения.
И вот эта активность «я», индивида, воли, как формообразователь бытия и культуры, разработана именно немецким идеализмом.
Идеализм естествен при исхождении из силы отталкивания: внутренней, невидимой, так же как материализм – при исхождении из силы притяжения: внешней, созерцаемой.
Итак, благодаря силе отталкивания «вертикальное падение (частиц притягиваемых. – Г. Г.) обращается в круговое движение» (т. е. отсыл, вбок, «чур меня!») = описание предела и формы вокруг «я», тогда как вертикальное падение есть попадание, улучение личности (меня лучом света пронзение), гибель моей самости.
Так образуются опять шар и круговое движение, что суть совершенные фигуры, по эллинам. Но только там шар и круг – образы совершенного бытия, целого, не знающего о возможности распадения и половинчатости полости; здесь же шар воссоздается трудом, как вторичный, действием противоборства сил мировых и человеческих (бесконечно малых). Шар здесь – не совершенство и исконное целое, а гармония, согласие противоположностей, т. е. то прекрасное, что уже в «грехопавшем» расколотом бытии осуществиться может.
