И вот суть Человечества, что проявлялась уже в развитии Европейской цивилизации, в более очищенном виде проступила в новопостроенной цивилизации Нового света. Тут суть – именно в стремлении, в спехе, скорости (а не в до-стижении, совершенстве, у-спехе). Такое пророчили и Гегель, и Эйнштейн: в его формуле Энергии, приведенной к массе и скорости света. И дело человека тут – пытаться снова.
В этом месте рассуждения мне припомнилась американская формула о человеке истинном, что я вычитал у Конрада Хилтона, основателя всемирной системы отелей «Хилтон», в его автобиографической книге «Будь моим гостем». Он приводит там стихотворение одного поэта, что ему с детства врезалось в память, как выразившее его интимный идеал человека. Там есть такая формула:
The man who wins is the man who tries.
Человек, который выигрывает, – это человек, который пытается.
Этот идеал противоположен идеалу ДЖЕНТЛЬМЕНа, который – gentle = «нежный», «мягкий», кроткий, благовоспитанный – как Эшли, кто упадает духом при неудачах. А в «Унесенных ветром» как раз идет яростная полемика с этим принципом и идеалом «джентльмена» и «леди». Ретт издевается над идиотиками-мальчиками, джентльменами из южан, что по зову чести и без ума скачут на войну с умными янки. И сам он провокационно не джентльмен, вызывающе. Как и Скарлетт – не «леди», что и нравится ему и роднит их.
Кстати, вот их первый диалог, когда Ретт в библиотеке невольно подслушал объяснение Скарлетт в любви к Эшли и видел ее пощечину тому:
– Сэр, вы не джентльмен, – отрезала она.
– Очень тонкое наблюдение, – весело заметил он. – Так же, как и вы, мисс, – не леди… Разве леди может так поступать и говорить то, что мне довелось здесь услышать? Впрочем, настоящие леди редко, на мой взгляд, бывают привлекательными. Я легко угадываю их мысли… И это временами становится скучным (с. 153–154).
Ну да: предсказуемость, логичность (из воспитанности сугубой = опоясанности традицией) – это несвобода. Скарлетт же – непредсказуемость, поперек течения смеет и идет. Как в той сцене, где она, вдова в свежем трауре, идет на бал и становится его царицей, с помощию Ретта…
Между прочим, появление Ретта из-за дивана в упомянутой выше сцене напоминает появление Мефистофеля из камина перед Фаустом – и такие же язвительные и проницательные речи ведет…
Но – вновь к фильму. Музыка долгой Интродукции, как и Интермеццо между частями, – такая неспешная, сентиментально-романтическая, анемичная даже, приятная, но бескровная, не пылкая – как музыка в стиле «кантри» – именно: покойный простор Америки, арену раздольную действия приводит, на нее настраивает. Как бы фон и контраст к имеющей там разразиться стремительной, динамичной жизни, страстям. Меня удивил сперва такой характер музыки. Но когда предположил «от противного»: а если бы увертюра была тут динамичной, бурной – тогда каково?.. Нет, это было бы хуже. Фильм ведь – эпический, длинный – и надо меня настроить на долгое дыхание, a не на прерывистое. Им пусть дышат-волнуются – персонажи!..
А Скарлетт – это нерв и пульс, темп. Какое фортиссимо взяла в этой роли сразу Вивьен Ли – и великолепно, не снижая уровень реактивности, провела сквозь весь фильм! Она enfant terrible («ужасное дитя», франц.), естественный человек среди отмирающей чопорности полуаристократов. Как она на балу приплясывает под юбками, перебирает ногами, как кобылка, в нетерпении плясать кадриль, едва удерживая себя руками за перила! Разве подобает так – леди? А Ретт потом зажигает спичку о подошву – разве возможный это жест для джентльмена? Нет, это жест пионера-первопроходца, кому потребно ноги на стол закинуть для естественного оттока крови. Или – как у нее задралась юбка о колесо коляски Ретта: сразу милая детскость в ней и веселая игра их любви тут сказывается.
Скарлетт вынуждена жертвовать (приняв обеты) – тем, кто мало жизнен: Мелани, Эшли. А сама – Жизнь, переливающаяся через край! Как мотор-динамо, энергия избыточная, что заводит всех…
Кстати, Генри Адамс в своей исповеди «Воспитание Генри Адамса» именно так сопоставил эти силы – в главе «Динамо и Дева». Так он понял образ Девы Марии, что вдохновлял культуру старой Европы в течение тысячелетий на создание ее шедевров – таких, как Шартрский собор или Собор Парижской Богоматери – и проч.: тут действует такая же энергия невидимая, как и та, что источает электричеством Динамомашина. Тут важен американский поворот ума, Логоса: чтобы сделать уму американца понятной энергию, питающую художественное, не практическое творчество, ему понадобилось привести к ургийному-трудовому, техническому изобретению – к динамомашине, которая – «авто-мобиле» = «само-движимость». Как perpetuum mobile – так и она – самозавод. Не статуарная «Самость», das Selbst Германства, «Я» – Европейского Духа принцип, чей идеал – автаркия, авто-номия, самодержание, «самосделанный человек», джентльмен…
