А Чапай-то – на что пригоден? Только – воевать. Мужик – никудышный, крестьянствовать не любит; семьянин – никудышный: жена изменила, сам всё солдат… «Федору показалось, что с ребятишками (своими: в его село заехали. –
– Верно, – говорит, – с тех пор, как у меня эта щель семейная объявилась, ничто мне не мило, и детей-то своих почти што за чужих стал считать…» (с. 109).
Итак, рожден для боя и славы: на сцене боя вдохновенен, артист. И только эстетически можно воспринимать его и братву его. А что касается смысла и целей – это надо вынести за скобки. Во всех армиях и за любые цели боевое товарищество и геройство – это инвариантные ценности, безразличные к тому, что за их скобками: идет ли бой против «фашистов», «коммуняк», «террористов»-арабов, «сионистов», сербов с хорватами, чеченцев с русскими, хохлов с москалями, запорожцев с «проклятыми ляхами» («Тарас Бульба») и т. п.
И рассудочный комиссар верно фиксирует – мгновенность этой красоты – Чапая и его стиля «жизни»: «И Чапаевы были только в те дни – в другие дни Чапаевых не бывает и не может быть: его родила –
Какая же это «масса» – разберем: «Масса была героическая, но сырая… Та масса была как неэкзальтированная» (с. 168). При этой «сырой массе» Чапай – огонь и нерв, вспыхивает и потому нужен как вождь. О нем комдив Сизов, с кем они чуть не пострелялись: «Он ведь какой – огонь! Чего с него взять? Запалит, да того и гляди, и сам сгорит… Досматривать надо, а тебя не было в то время» (с. 177), – говорит он комиссару.
Итак, Чапай = огонь и пожар, а при нем требуется остуда и вода рассудка, что и выполняет комиссар Клычков: холодный ум при огне эмоций. Ум Чапая и характер – детский, и соображения его о мире – совсем мифологические. Такому достаточно: «гидра мировой буржуазии» и «братство мирового пролетариата» «против царя и господ» «за землю, за волю, за лучшую долю»… Ну а в религиозных или национальных войнах – против «гяуров» или «жидов» или «неверных», «язычников» = нелюдей разного наименования-наклейки…
А «масса сырая» – от матери сырой земли России. Ее чадо, сын – русский народ. Огня ему не хватает и членораздельности = единоличности: чтобы слитную массу аморфную превратить в собор личностей свободовольных и граждан.
Стоп! Что же это я сформулировал? Как раз идеал «гражданского общества» и «демократии»… Нет, не то…
Аморфная «сырая масса» – это, конечно, нехорошо: не дух, а материя преобладает тут. А если «дух» – то коллективный, общий из всех, а не из каждого – лично продуманный и выношенный. Ума своего нет, а есть заражаемость, воспламенение – от спички привнесенной идеи. То-то Фурманов так эту массу понимает: «экзальтированная». А это – эк-стаз = «выход из» (буквально) себя – из «я», личности; а тут и не из чего выходить-то… Наркотик общей веры-устремления, что доводит человека до бесчувственности личной жизни, которую не жаль положить. Влечение к смерти выпрастывается и получает оправдание. Ну и раз сам готов жертвовать собой – то ничего не стоит и убить другого человека…
Все это исследует автор книги «Чапаев». Она, конечно, никакой не «роман», а «художественное исследование», каким жанром Солженицын верно свой «Архипелаг…» обозначил: изучение феномена социума и общественной и человеческой психологии. Ближе – к «физиологическому очерку» натуральной школы XIX века.
А вот фильм «Чапаев» – это уже не «исследование», пусть и «художественное», в котором Чапай – объект отстраненный (хоть и любимый), как инфузория или бабочка – цветистая, роскошная, экзотическая, но ко мне и нам уже отношения не имеющее существо, локализованное в своем месте и времени: оно прошло, уникально, в тот момент, а мы – иные. Нет отождествления… Впрочем, и у Пушкина нет самоотождествления с Пугачевым. А тоже – дивование, восхищение. Но нет анализа-исследования. Для того отдельно у него книга «История Пугачевского бунта». Книга же Фурманова – это как если бы «Капитанская дочка» и «История Пугачевского бунта» слились в один жанр… Как, собственно, уже у Толстого в «Войне и мире» сложилось.
Фильм же «Чапаев» – это, конечно, эмоциональное пронзение, заражение души, инфекция образами, картинами страшной силы впечатывания в душу зрителя, так что после него выходишь – весь продавленный и в слезах от любви и сострадания к драгоценному сосуду человеческому, что вот пожил, герой-идеал и дитя, – и разбился. Как Икар в своем полете.
