И надо сказать, что эта способность немецкого языка – уникальна среди прочих западноевропейских современных языков, потому что лишь в нем архаические готические корни прозрачны, слышимы и современному слуху. Этого нельзя сказать о французском языке, где латинские корни радикально сменили звучность, и их маточные значения, первородные, неузнаваемы. Еще далее прочь от прародства и гонийности ушел английский язык. Там куча-мала и каша, и смесь готических и романских корней в словах, да еще претерпевших сильнейшее фонетическое преобразование в тамошнем промозглом влаговоздушном Космосе, где от ветров океана все звуки перекошены и завихрились, лающее и воющее обрели произношение. И английскому философу не может и прийти в голову идея подвергнуть корни родного языка медитации, с целью извлечения сверхсмыслов новых и научения прямо от Бытия. Английские философы занимают ум комбинациями понятий и терминов, как уже готовыми продуктами, беря их как таковые, факты уже, не видя смысла в толковании их происхождения и пуповинной связи с Бытием. Это же: проникать в слова, буравить их корни – привилегия мыслителей на первоязыках или близких к ним: на санскрите, латыни, греческом, немецком, русском, на семитских… Евреи-талмудисты массу смыслов так извлекают. Вот и немецкие философы – фавориты духовной субстанции языка, который не сух или только функционально-инструментален, но природоподобен, живородящ. Вот почему великие оригинальные философы могли рождаться в Германии, как они рождались в Греции. И, в общем, они – чада «гонии», хотя могли исповедовать «ургию» (как Аристотель – Форму, как Кант…). Женского начала они исчадия – философы, как правило, маменькины сынки. Недаром к мистериям недр тяготели и Пифагор (еще и к Ночи), и Платон, и Сократ – к Диотиме-пифии. Умозрение, созерцание – это же нега, и ее могут себе позволить нежащиеся – на лоне, а не суетливые и беспокойные трудяги и борцы. И Плотин до 8 лет сиську сосал…
Но если в Греции – животный символизм преобладает, то в Германии – растительный. Дерево здесь модель, равномощная Дому, – и такая же всеорганизующая и собирающая все под себя. Генеалогическое древо языков (Stamm-baum) предложили миру германские лингвисты (Вильгельм фон Гумбольдт) и устремились искать его корни в прошлом человечества. А лес здесь – учитель музыки, родитель симфонического оркестра: деревянные инструменты в их разнообразии, голоса птиц и «Шелест леса» – идиллия в «Зигфриде» Вагнера…
Растительный символизм проявляется в буквах готического алфавита: вглядитесь – они ж древовидны и стеблевидны! Здесь нет прямых линий, кругов и полукружий, как в латинском алфавите Римской империи с ее прямыми дорогами (via romana) и как в романской архитектуре колонн и куполов-арок. Действительно: n – арка, m – две арки, р – прямая и круг и т. д. А готическая буква – ветвится изгибами растущего стебля. В латинских буквах под колоннами вертикалей еще и маленькие пьедесталы внизу, словно они уплощены под тяжестью опустившегося купола неба. Или – как животные ступни (в Италии также животный символизм преобладает, как в Элладе, – вспомним Волчицу Ромула и Рема и зверей в первой песне «Ада»). Готическая ж буква – как пламешек снизу вверх, и у нее корень внизу, да и цветок может быть наверху… Во всяком случае ее динамика – восходящая вертикаль. Как, кстати, и дифтонги немецкого языка: auf, aus, ein – они восходящие, тогда как итальянские – нисходящие: ua, ia, ue…
Итак, в сюжете «ургия» – «гония» применительно к Германству я начал за упокой «гонии» и во здравие «ургии», однако прихожу к их взаимопереплетенности. Ургия тут естественно вырастает над и из Гонии, перехватывает ее импульс и продолжает ее в своих формах, и на нее же обратно воздействует. Даже слово Baum = «дерево» означает одновременно и нечто «построенное» – от глагола bauen = «строить». И «крестьянин» по-немецки – Bauer, т. е. как бы конструктор на земле. Так что и «дерево» – тоже «здание». Оба символа гениально совмещены Вагнером в декорации первого акта «Валькирии»: там изображена хижина (Haus) Зигмунда и Зиглинды, а посреди нее – ствол ясеня Игдразилль, что есть германо-скандинавский вариант Мирового Древа.
Слово немецкого языка – домоподобно: как Haus – гласный, закрытый стенами согласных: Gans, Fritz, Wolf-gang, Traum, Verstand. Слово составлено из закрытых слогов. Напротив, слово итальянского языка в теплом и сухом космосе юга – из открытых слогов: primavera, lupo, Verdi, marcato, legato…
Открытости жизни и нравов, и жилищ (колоннады, портики) – все на свету и на виду – соответствуют и открытые слоги слов. В северном же климате люди скрытны, закрывают двери в свою внутреннюю жизнь, где сосредоточиваются, как у своего очага; они более формальны в отношениях, сдерживают эмоции и прячут их, как душу за стенами тела, – подобно тому, как они оберегают гласный, окутывая его согласными.
