Это стихотворение известно в переводе Лермонтова «Горные вершины». Но он вольный, а мне важна буквальность образов, и потому переведу сам: «Поверх всех вершин гор / Покой, / Во всех верхушках деревьев / Чуешь ты / Едва одно дуновение. / Птички молчат в лесу. / Подожди только, скоро / Отдохнешь ты тоже».
Литературовед А. Горнфельд, обративший внимание на эту перекличку между Гёте и Алкманом, замечает: «Что прибавил Гёте к стихотворению древнегреческого поэта? Немногое – и все: последний стих – “подожди немного, отдохнешь и ты”»[3]… То есть «я» человеческое, субъективность, отнесение природы ко внутреннему миру души. Но для нашей цели важны и природные реалии, и их разность. Космос эллина Апкмана – камни и животные. Фигурны формы гор: вершины, пропасти, утесы, ущелья – детально фиксирует это глаз как важное. Также и три мира: земля, небо и море, как и три их божества соответственно заведующих: Аид, Зевс и Посейдон – существенны. И живые существа: звери, пчелы, птицы, морское чудище у дна… Для мироощущения же Гёте – Космос леса с взглядом, устремленным в высь (вершины гор и верхушки дерев), там птицы и дыхание, дух. Вот что вокруг: Was um (=Warum), каков Raum вокруг Haus’a моей (= твоей) души. И это ему – Слово Бытия, что льется внутрь, в его «я».
А вот Лермонтов переводит ощущение Гёте не только на другой язык, но и на русский Космос. Во-первых, краткие стихи, как выдохи, и слова рубленые заменены протяжными и как бы увлажнены. Да, воз-дух тут осырен слегка («мгла»), опущен, притянут к земле, стал сыроземен, а стих более певуч и плавен.
Космос выполаживается: от вершин книзу – долины (не ущелья), дорога, да и «листы» – плоски, не иглы и не макушки. «Дорога» вносит русский мотив: Путь-дорога, странник; поворачивает Высь – в Даль, в это измерение Бытия. «Эх, дороги, пыль да туман…» («мгла»).
Так бы подытожил: у Гёте – Дух, огненный Geist ищет упокоения, у Лермонтова – Душа болящая, бессонная, завидует сну природы («Я б хотел забыться и заснуть»). Вспомним еще и «Бессонницу» Тютчева, и «Когда для смертного умолкнет шумный день» Пушкина…). Если в германстве душа = «водяная», Seele, более увесиста и самогармонична, то на Руси она более ВОЗ-душа, ближе к стихии воз-духа и света – летуча, неприкаянна, в себе свет имеет (русский дух = СВЕТЕР: свет + ветер), и потому и в ночи видят, как и «белые ночи» – зрящие бельма Северного Космоса…
И еще «все» – два раза alle – генерализация, обобщение у Гёте: Über allen Gipfeln – как Deutschland über alles. Философическая склонность Логоса парить поверх частного случая, человека и ситуации…
Баллада Гёте «Лесной царь» имеет сюжетом как бы Кантову антиномию двух оптик, которые непереходимы и неисповедимы друг другом. Бурной ночью всадник мчится лесом, сжимая в руках сына. Сын видит Лесного царя, слышит его речи, зовы, видит его чертоги, луга, хороводы дочерей и говорит об этом отцу – о событиях в своем внутреннем мире, в видениях души. Отец же видит другое своим материалистическим мировосприятием фактов и явлений:
Вот два мира: ноуменов – и феноменов, и вместе им не сойтись. Сходятся они – лишь в смерти (по трагическому Психо-Логосу Германства, где еще прописан и Вагнер с «Тристаном и Изольдой» и др.).
Опять Not («нет», «нужда») и рифма при нем – tot.
И тут драма – между наружным Космосом и Психеей, внутренней жизнью души, которую мучится разрешить и согласовать германский Логос на протяжении всей истории немецкой культуры.
За душу младенца борются два отца: физический и метафизический – и последний – соблазном и насилием – берет верх:
