Я трижды пробежалась по строчкам, не веря своим глазам. В то время я ещё жила на озере вместе с отцом и не собиралась ехать в Кроуниц. И даже не знала Джера. Сзади подошёл Каас и заглянул через плечо, чем вызвал недовольство его милости. Два других стязателя тоже не удержались, как будто у меня в руках была какая-то диковинка.
— Как видите, на нём стоит консульская печать, значит, никаких проблем с законом у вас больше не возникнет, — пояснил консул. — Но вы должны подтвердить, что это писали вы. Это ваше прошение, леди Горст?
— Моё, — голос хрипел, к горлу подступил ком, глаза затуманились. — Да, это я писала.
Я говорила уверенно и при этом не ощущала ни малейшего укола совести. Но так же, как и в прошлый раз, стоя на этом ковре перед его милостью, я пошатнулась от осознания.
— Что ж, — Орлеан Рутзский забрал у меня пергамент. — В таком случае не смею вас больше задерживать. В Претории любой из консулов королевства может подписать прошение, поэтому часто возникает путаница. Отдохните хорошенько и не держите на нас зла.
— Не буду, — бездумно буркнула я, стараясь вдохнуть.
— Вижу, вам дурно, — участливо заметил консул. — Такое бывает с молодыми девушками. Вы ещё неплохо держитесь, леди Горст. Стязатель проводит вас в академию, прямо до двери вашей комнаты. Или до целительского крыла, если возникнет необходимость. Не будем нарушать внутренних правил учебного заведения. Господин Брин, думаю, вашего сопровождения будет достаточно. Кажется, леди Горст вам симпатизирует.
— Покоряюсь воле вашей милости, — Каас бережно поддержал меня. — Я провожу леди Горст.
Ноги сами развернули меня и понесли прочь из кабинета. Всё разрешилось лучше, чем я могла предположить ещё несколько часов назад. Мне больше не угрожали ни Зандагат, ни Пента Толмунда, ни даже Кедровки.
По воле чьей-то милости я снова стала студенткой Кроуницкой королевской академии. Это означало, что я смогу продолжить учёбу, увидеть друзей и… разум запнулся, забуксовал, как дилижанс Миллу в луже размякшей после дождя провинциальной дороги.
Конечно, это было не моё прошение. Я не имела к нему ни малейшего отношения. Но я узнала почерк. Поток лиц, бордовых мантий, охранная арка, мостовая и скальная архитектура Кроуница слились в одно-единственное слово, написанное напротив моей фамилии небрежным мужским почерком.
И это слово было «мейлори».
Когда мы вышли на высокий и хмурый берег с оградой из булыжного камня, я уже успела немного прийти в себя. До набережной я просто брела наугад, как Каас в лесу, не выбирая дороги. Стязатель молча шёл за мной, к счастью, не делая попыток ни остановить меня, ни заговорить.
Мне нужно было время, чтобы обдумать всё произошедшее.
Кто написал прошение? Как давно? Ответы на оба вопроса напрашивались сами собой, и это-то меня и смущало. Знакомый почерк как будто нарочно должен был меня убедить в том, что мой ментор — Кирмос лин де Блайт. Но я уже успела уяснить, что в больших играх не бывает всё слишком прозрачно. Шестым чувством я ощущала, что это могло быть подстроено. Воронка, что кружила вокруг меня, стискивалась сильнее. Как маленькому паучку расширить сознание и увидеть что-то за его пределами?
По мере удаления от консульства, на каменном ограждении набережной появлялось всё больше бурого мха и плесени. В голове гулом отдавался прибой, грохочущий совсем близко. Ветер то и дело сдувал с меня капюшон, который я настойчиво накидывала обратно. В конце концов я сдалась, оставив вышитого льва болтаться за спиной.
— Каас, — позвала я, как только здание консульства полностью скрылось из вида, — кто-то может подать прошение за меня?
— Никто, — стязатель поравнялся со мной, охотно вступая в беседу. — Прошение подаётся лично, с фамильным пергаментом, который при тебе вскрывают работники консульства.
Я нащупала в складках накидки свой фамильный пергамент. При мне его точно никто не вскрывал.
