Рука легла на кинжал, а взгляд — на бьющуюся под серебристой лилией венку на шее госпожи лин де Торн. Под бледной кожей она казалась слегка синеватой. Лёгкий росчерк мог бы уровнять прекрасную аристократку с грязным Гренкой, лишить женщину жизни вместе с вытекающей из горла кровью. Перед смертью все равны, и я вдруг подумала, что прямо сейчас Дамну отделяет от мира мертвых только мой выбор. Каас, что холодил мою ладонь рукоятью, давал мне власть решать, будет ли целительница жить в следующие пять минут или нет. Да, Каас был рядом.
— Вам со мной лучше сейчас не спорить, — предупредила я, давая ей шанс передумать.
За спиной Дамны то и дело вспыхивал детерминант, являя стихии разных склонностей и порядка. Студенты дурачились, смеялись и разговаривали, шутили и пели, но рядом никого не было.
Видимо, что-то во мне выдало угрозу, и женщина с ужасом отступила назад, прикрывая руками шею.
— Юна, ты чего? — испуганно вытаращила глаза Дамна.
Я представила, как пропадает серебристый знак соединения, и решила, что Сирена расстроится.
Потрясла головой.
И правда, что со мной? Я ведь не собиралась убить госпожу лин де Торн за то, что она отказалась выдать лекарство? Или за что?
За то, что я так же убила несчастного Кааса? За то, что у меня нет заполненного тиаля? Или за то, что Джера нет рядом?
В чём передо мной провинилась эта женщина?
— Простите, — попятилась я, жмурясь от стыда и всё ещё потряхивая головой.
Ментор Сирены сделала шаг мне навстречу и попыталась взять за руку, но я отшатнулась, не позволяя себя трогать. Рассеянно разжала пальцы, и Каас нырнул обратно в кожух.
Я развернулась и побежала прямо по лужам, не разбирая дороги, лишь бы поскорее оказаться подальше от людей. Даже не знаю, ради своей или их безопасности. Брызги летели в стороны, ели мелькали яркой зеленью, сливаясь в сплошное пятно. Я бежала быстро, перепрыгивая сразу через несколько побитых ступеней. Пот катился градом, вдохи были больше похоже на шумные всхлипы, но я не останавливалась.
Меня хлестали стыд и вина — самые злые погонщики.
Лёгкие разрывало от боли, ноги горели огнём, но я всё бежала и бежала, пока не обнаружила себя посреди арены бестиатриума. За год я так часто бывала здесь, что сейчас бессознательно пришла на знакомый круг. Ящиков с оружием не было, как и манекенов, только влажный песок, прибитый дождём, мокрый камень ступеней и идеально круглый кусок облачного неба над головой. Я села прямо на песок, обняла колени и уронила голову.
Можно убежать от людей, от статуй богов и даже от судьбы. Убежать от себя было невозможно. Какие бы дурманящие микстуры я ни пила, куда бы я ни отправилась и как бы быстро ни бежала, я брала с собой себя.
Мои часы однажды дали мне второй шанс, оказавшись странным, неопределимым артефактом. Но, какую бы магию они ни заключали в себе до вчерашнего дня и кем бы ни был их создатель, теперь они точно лишились своей силы. Больше вторых шансов у меня не будет. Я сделала столько ошибок и столько раз хотела вернуть время назад, что и сама уже сбилась со счёта. Но каждый новый день требовал от меня новых решений, ещё более сложных, чем те, которые уже приходилось принимать. И ничто не проходило бесследно.
Каас смотрел на меня из моих воспоминаний, и ужаснее всего было то, что я не видела в его глазах осуждения. Даже сейчас, будучи убитым мной, он поддерживал меня. Вокруг кипела жизнь, суетливая, наполненная светом, ветром, запахами и человеческим теплом, но со смертью Кааса пустота заполнилась во мне ледяным клочком ярости, ненависти к миру и Квертинду. С каждым днём с момента нашего с ним знакомства я обретала его всё больше и больше, чтобы в итоге потерять. Кажется, всё это время я шла по спирали лабиринта, что сужался в конечную точку, за которой больше не было хода.
Однажды Каас кое-чему меня научил. В ту ночь, когда подарил мне кинжал. Тогда я не понимала важности его слов, но сейчас я слышала их отчётливо. Мой друг просил пообещать ему, что если мне придётся кого-то убить, я не буду винить себя за содеянное. Чтобы сохранить рассудок, нужно найти виноватого. Ирония заключалась в том, что он не знал, что мне придётся убить его самого.
Вина настойчиво пыталась столкнуть меня в пропасть самоуничтожения, но я вспомнила ещё кое-что из той ночи. И многих, многих, многих ночей, начиная с первой краснолунной. Мой разум больше не был замутнён дурманящей настойкой, и я начала осознавать, как подозрительна была случайность, что свела нас троих на этом плато. У этой случайности было имя. Давным-давно его подсказало мне горе одиночества, потом это имя закрутилось в узел сомнений и вот, наконец, обрело жесткую и острую форму озлобленности. Спираль, которая вела меня, закончилась в точке невозврата, и я смогла её пройти.
