— Похоже на бред. Кто придумал протаскивать в класс неумёх за деньги? Это же магия, которую они не чувствуют…
— Богатство и знатность — особая магия. Она на многое способна.
— Если мне когда-нибудь доведётся оказаться на месте мадам Маури, я попросту не позволю директору записывать ко мне в класс всяких там ле О. Плевать, что он выше меня по званию, не позволю.
Одетта вновь смеётся, и на сей раз Луи вторит ей. Какое им дело до продажного директора, кто такая Реджина, чтобы решать их судьбу, и когда ещё наступит это будущее, что они уже не смогут выступать, ведь сейчас на небе ни облачка, лёгкий ветерок спасает от жары, а внутри столько силы и желания танцевать!
Пусть конёк довольно узкий, они могут танцевать вдоль одной линии, хотя Луи видит, что Одетте этого мало, она готова не просто танцевать по всей крыше, но улететь в небеса. Она улетит, если захочет. Потому что она — чудо, ради которого можно не только танцевать, но и жить.
И Луи поднимает её за талию и кружит, позволяя ей чувствовать себя свободной. Приятная тяжесть ни капли не напрягает его. Всё быстрее и быстрее, пока она не требует: «Отпусти». Он бережно опускает её и с нежностью смотрит в тёмно-серые глаза.
— Не хватало ещё упасть и повредить спину. Мы не имеем права на травмы, — тихо и серьёзно говорит Одетта.
— Да, конечно, я просто хотел…
У Луи не всегда хватает духа сказать, чего он хочет, потому что Одетта безукоризненно правильная. Она серьёзно подходит к отношениям и потому абсолютно честна. Её «нет» означает «нет» и ничего больше. Если она считает, что для поцелуев ещё рано, значит, рано.
Луи только потому удостаивается свиданий, что слышит, что она хочет.
Одетта разворачивается и уходит. Луи смотрит ей вслед. Не сегодня, но когда-нибудь.
Выждав, пока она не скроется из виду, Луи идёт по тому же коньку обратно в класс. Скоро занятие у мадам Маури, и будет любопытно понаблюдать, как она учит их. А почему бы и нет? Ведь жизнь прекрасна, и даже учительская доля не так и тяжела, наверное. Это всё неважно, главное — жить и наполнять жизнь волшебством. Пусть остальные и считают, что оно только в детских сказках бывает.
Всё равно никто не подозревает, что Луи Мерант, такой взрослый парень, верит в чудеса.
========== II ==========
Луи Мерант верит. Чудеса, которые творит Одетта на сцене, не могут не защитить её от огня, который превратил сцену, зрительный зал и закулисье в ад. Мерант верит — пламя сильно, но волшебство сильнее, и она выживет во что бы то ни стало, потому что сцена принадлежит ей, это её место силы. Одетта чувствует музыку и живёт ей, вкладывает в танец свой гнев, и боль, и грусть, и радость, и любовь, и всё это не может просто так исчезнуть, оставшись красивым отрывком эпитафии и воспоминаниями…
Его не пускают в горящее здание спасти её.
Его не пускают в госпиталь навестить её.
Его не пускают в комнатку, которую она снимает, уверяя, что Одетта здесь больше не живёт.
Розита считает, что это сама Одетта не хочет никого видеть. Мадам Маури говорила с докторами, и они не оставили Одетте ни одного шанса на танец. «Теперь ей, конечно же, больно смотреть на нас и сознавать, что мы здоровы, а она больна. Она отослала мне красные пуанты, которые я ей подарила в ранней юности. Ей плохо, и тётя не велит её трогать».
Тётя не велит, но Луи двадцать, и он никого слушать не будет. Он больше не ученик, мадам Маури не имеет над ним власти. Не захочет ехать на гастроли, пока театр восстанавливают, — не поедет. Останется здесь и будет рядом, пока Одетта заново учится ходить.
Только её слова обладают силой, и пока он не услышит её «нет», он не отступит. Если он неправ, нет причины, по которой она откажется произнести эти три буквы, глядя ему в глаза.
Комнатка Одетты на втором этаже, её окно как раз над одноэтажной пристройкой, и оно открыто. Этого достаточно. Сперва Мерант проталкивает коробку с пуантами — старый подарок Розиты, а после забирается сам.
— Не налазился по крышам в школьные годы, герой-любовник? — голос Одетты стал глуше. — Не боишься упасть и сломать спину перед гастролями?
— Я не еду на гастроли. Я остаюсь с тобой.
Луи опускается на стул рядом с кроватью Одетты. Одеяло смято комом, его недавно обнимали, как ребёнок обнимает игрушку, чтобы уснуть защищённым. Чёрные спутанные локоны лежат на плечах и груди между складками белой ночной рубашки. Она возилась, не в силах уснуть, значит, уже может управлять своим телом хоть как-нибудь.
— И отчего же я удостоена такой чести? — в тёмно-серых глазах знакомая насмешка, но теперь она смеётся не над ним, а над собой.
— Я люблю тебя.
Без обиняков, честно, как она того заслуживает. Она никогда не врёт и не заслуживает, чтобы ей лгали.
— Я готов, если потребуется, оставить театр и ухаживать за тобой. Готов потратить на лечение все деньги, что у меня есть. Готов заново учить тебя. Да, из меня никудышный учитель, мне никогда не стать похожим на мадам Маури, но ты едва находишь в себе силы не скрывать слабость рядом со мной, не говоря о других. Я буду рядом с тобой.
— А тебя об этом просили?
Мерант встал.
