— С каких это пор ты указываешь мне, что я должна? Я не припомню, чтобы я брала у тебя в долг или чтобы ты меня нанимал.
Это совсем другой голос, полный стали, вместо усмешки с губ срывается грубая злоба.
— Мы не об этом договаривались! Ты помнишь, что мы решили в ту ночь?
— Одетта! — звучит незнакомый голос. Из дома выходит высокая дама с чёрными волосами, уложенными в причёску. — Помимо лестницы сегодня займёшься стиркой. А это ещё кто?
— Луи Александр Мерант к вашим услугам, мадам? — кланяется Мерант.
— Реджина ле О.
Что-то всплывает в памяти.
Толстая Реджина, дочь владельца ресторана, над которой все смеялись. Теперь вовсе не толстая, утянута в корсет, явно сбросила вес. Лицо худое, с острыми чертами.
Она знала, что пришлось перенести Одетте, и теперь… мстила?
— Не смей ложиться спать. За работу, — один взгляд бесцветных глазёнок подтверждает худшие опасения Меранта.
— Одетта не будет у вас работать.
Судя по кривой усмешке, она прекрасно знает, зачем он пришёл.
— Надо же… Какой… невероятно прекрасный мезальянс! Я, конечно же, не имею морального права препятствовать счастью влюблённых… и я вовсе не собираюсь распространять о вас, месье Мерант, никаких слухов… надеюсь, я получу приглашение на торжество… Так хочется полюбоваться танцем жениха и невесты…
Одетта, не поднимая головы, шагает в сторону, оставляя Меранта одного.
— Хочу передать вам привет от барона Фитингофа, с которым мы встретились во время моих гастролей. Он пожелал вам и вашей дочери всех благ, мадам ле О.
Мерант с удовольствием наблюдает за реакцией Реджины. Слухи, собранные мадам Маури, оказались верны. Маленькая дочь Реджины никогда не видела своего отца, а сама Реджина носила отцовскую фамилию.
— Что ж, Одетта, можешь не торопиться сегодня. Но учти, если после визита месье Меранта ты внезапно начнёшь жаловаться на недомогание, тебе придётся поискать новое место работы. Я не намерена кормить второй рот.
Реджина разворачивается и уходит. Одетта стоит неподвижно, но стоит Меранту развернуться, как она поднимает голову. В тёмно-серых глазах бушует настоящая буря.
— Теперь ты доволен? — в голосе слышится сдавленный вой дикого зверя.
— Нет, потому что ты живёшь в безобразных условиях. Это твой выбор, над которым ты думала, пока я был в отъезде?
— Это больше не твоё дело, — ей удаётся сохранить голос ровным, но в её глазах пылает ярость.
— Ты отослала меня, чтобы затеряться из моей жизни навсегда, потому что стеснялась себя? Твоя гордость встала между нами?
— Твоя глупость. Как ты мог верить, что я соглашусь обременять тебя?
— Я верил каждому твоему слову, потому что считал тебя честным человеком. И сейчас я понимаю, что ты лгала мне.
— Теперь разочаровался во мне? Прекрасно. Проваливай!
Она направляется к крану, чтобы наполнить ведро. Мерант стоит злой. Как можно верить ей, если она лгала? Лгала так искусно, что…
Он дурак, он сущий идиот, что бросил её здесь, позволил самому главному чуду в его жизни попасть в замкнутый круг бедности. Нет. Хватит. Здесь и сейчас он не будет с ней церемониться. Плевать на личное пространство, плевать на обходительность, он её слушал, и вот итог.
Мерант в два шага нагоняет Одетту, выхватывает ведро и бросает его в сторону. Подняв её, он перебрасывает её через плечо и шагает к чёрному входу.
— Немедленно поставь меня на землю! — она больно бьёт его по спине, но он не сбавляет шаг. — Я буду кричать! Я позову полицию!
— А может, я тоже решил сгубить свою жизнь?
— Прекрати ребячиться! Я думала, ты повзрослел и всё понял, но ты неисправимый идиот! Мне не нужен такой муж, как ты!
— А какой тебе нужен?
— Которому я не буду обязана!
До чёрного хода один шаг. Мерант останавливается.
— Обязана? Что ещё за чушь?
— Чушь? Ты никогда не думал над тем, как много мужчин ищут себе в жёны или любовницы бедных сироток, которые должны быть вечно благодарны за то, что их вытащили из бедности? Ты думаешь, чего ради я выбрала балет?
Мерант поднимает Одетту за талию, не желая расставаться с драгоценной ношей, но желая видеть её лицо.
— Ты говорила, что это волшебство…
— Говорила! — знакомая и незнакомая одновременно усмешка впервые прорезается в голосе Одетты. — Мне было двенадцать, тебе пятнадцать, мы были детьми и верили в чудеса. Но ты пусть был одинок, но имел за душой хоть какие-то деньги и был мужчиной. С тебя был другой спрос. А я хотела стать независимой, сама решать свою судьбу. Гонорар и слава примы позволили бы мне это. Но мои мечты разрушились, а ты верил, что я стану твоей во что бы то ни стало. Я солгала тебе, потому ты впервые в жизни обозвал меня в ту ночь, и я испугалась. Молодой здоровый мужчина в гневе против истощённой девушки, не способной стоять на ногах без опоры. Думал ты, сколько раз я лгала, чтобы уйти живой от дрянных кавалеров? Сколько раз улыбалась им, чтобы спасти свою жизнь, честь и здоровье?
Мерант растерян. Его обвиняют во всём этом? Он же не смотрел на неё… так… он обращался с ней, как со своей невестой. Она никогда не видела в нём жениха и не верила в его чувства?
