Хотя при жизни его достижения оценивались неоднозначно, к середине XX века он был возведен в статус почти полубога, как укротитель дикарей и провозвестник "белой" культуры. Сейчас, однако, он воспринимается как слабоумный, один из тех людей, чьи действия и взгляды настолько не соответствуют современным представлениям, что о них лучше забыть. Но его действия и наследие, как и наследие Британской южноафриканской компании, вряд ли могут быть забыты там, где его влияние было самым сильным: на юге Африки.
Великая трагедия Родса заключается в том, что человек с таким умом, харизмой, властью и богатством должен был растратить свои таланты и состояние на постоянно повторяющуюся серию приобретений и расширений, делая все больше и больше денег, далеко не всегда нуждаясь в них, и делая это путем ограничения прав рабочих, проводя политику насильственного присоединения огромных территорий и порабощения их народов, - все для того, чтобы получить доступ к большим месторождениям полезных ископаемых и расширить свою собственную коммерческую империю и британскую политическую империю. В конце концов бизнес поглотил его жизнь, сведя ее к адреналиновому приливу интриг и победам над соперниками. Хотя Родс и выставлял себя великим защитником империи, в итоге его политика привела лишь к ликвидации возможности светлого будущего для юга Африки на многие поколения, наложив на грядущие поколения огромные моральные долги и запятнав их наследие. Подобно многим королям-купцам, Родс был поглощен борьбой и забыл, что в его жизни может быть - более того, должна быть - иная цель, кроме постоянной борьбы за завоевания и экспансию.
Эпилог. Когда компании правили миром
"Конечно, в конечном счете все предприятие было схемой обогащения немногих на крови и кишках подвластного народа", - писал Гектор Шевиньи о Российско-Американской компании. То же самое можно сказать о любой из могущественных коммерческих монополий эпохи героической коммерции. Но любое поведение корпораций не ведет к этому; на самом деле стремление к бартеру и обмену товарами так же старо, как и само человечество. Купеческие короли и их монопольные корпорации олицетворяют кошмар непроверяемой и неоспоримой власти в сочетании с идеологией - в данном случае с контролем над целыми цивилизациями и обществами ради максимальной выгоды далеких акционеров. Эти монолитные корпорации были не столько продуктом капитализма свободного рынка, сколько коммерческим продолжением европейских национальных войн и борьбы за культурное и экономическое превосходство. Они занимали ту мутную серую зону, которая существует между государством и предпринимательством.
Изначально предоставление монопольных прав на торговлю было удобным способом для европейских правительств финансировать астрономические расходы на колониальную экспансию и торговые войны за счет частного капитала. Однако эта политика потерпела крах, когда по мере роста населения торговых форпостов местные правительства позволили компаниям стать единственной местной гражданской властью. Снимая с себя ответственность за собственных граждан и претендуя на власть над коренными жителями территорий, поглощенных их предприятиями, европейские правительства создавали условия, которые зачастую приводили к ужасным последствиям. В других случаях использование монопольными корпорациями доброй воли своего государства в личных целях приводило к значительным потерям для материнской страны, как, например, потеря Нидерландами контроля над Манхэттеном и Новыми Нидерландами, а Великобританией - над Старым Орегоном, или использование национальных доходов для финансирования военной обороны территорий и привилегий компаний.
Монополии приносили огромную пользу своим странам в течение ограниченного времени, но, как и все институты, они изжили свою полезность и нанесли огромный ущерб, когда их полномочия не были ограничены. Тот факт, что многие из этих организаций в конечном итоге стали полагаться на государственную помощь, имеет отношение и к современности. Как и в случае с гигантскими транснациональными финансовыми институтами и производителями в наши дни, многие из великих исторических монополий стали настолько большими и сложными, в них работало так много людей, они затмевали экономику и иногда использовались в качестве инструмента внешней политики, что допустить их крах или провал было бы разрушительно как для национальной морали, так и для национальной экономики. Они стали слишком большими и важными, чтобы допустить их крах. Прибыли на протяжении десятилетий получали несколько человек, но расходы, связанные с их крахом, в равной степени ложились на все общество в виде налогов.
