«Вадим Давидович», – произнесла она и попыталась спрятать голову глубже.
Наконец распрямившись, привалилась спиной к парапету и стояла, пока от холода не заболели колени.
Шел снег. Тане хотелось есть. Она дошла до метро «Китай-город» и там, на площадке перед спуском в подземный переход, встала, прислонясь к стене. Бомж с круглым красным лицом долго таращился на нее, будто пытался увидеть и не видел.
Прямо перед мысками Таниных туфель было щедро рассыпано пшено, и над ним скучились навесу, колотя крыльями, голуби; казалось, они стараются не опускаться на тонкий, но сплошной слой снега. Они бились о воздух и врезались друг в друга с клокочущим стуком, слишком настоящие, слишком твердые. Тане казалось, что сейчас эта молотильня войдет в нее и раздерет ей горло. Она уже чувствовала, как рвется изнутри, из пищевода пучок встопорщенных крыльев; зажала рот, потом все-таки сплюнула и отвернулась к стене.
Сгребают снег.
Юрий не всегда понимал, вспоминает он или видит сон.
Его уже вымывало из сна, когда он вспомнил себя шестнадцати лет в трамвае, бегущем по Новокузнецкой. Ранний вечер в середине весны, надрывный закатный свет.
Вагон почти пустовал. Юра сидел в самом хвосте, и еще двое пассажиров сидели друг против друга, лицом к проходу, потому что колени мужчины занимал расчехленный баян, а колени женщины – набитая овощами сумка. У мужчины были темные очки и дыбом стоящие южные волосы, у женщины – платок на голове, курносый нос и малиновые пятна румянца, который появляется не от хорошей, а от плохой жизни. Обоих Юра видел в профиль. Зачем-то он закрыл ладонью правый глаз – баянист исчез, осталась одна женщина. Потом Юра закрыл левый глаз – исчезла женщина, остался баянист. То есть, совсем каждый из них не исчезал, но, оказываясь не в фокусе, становился призраком, намеком, снятым молоком. Сейчас Юрий сказал бы, что это не было бытие, но не было и небытие. Удивительно, что все это успело вспомниться и подуматься до того, как он по первому звуку обнаружил утро и в нем себя.
Сгребают снег.
За занавеской мороз, но если снова закрыть глаза, останется только тепло.
«Не спи, не спи, художник», – вслух сказал себе Юрий и так насмешил себя, что вздохнул и расхотел закрывать глаза.
Последние дни он просыпался с чувством, что ему не хватает какого-то чувства. Опять: дворники сгребают лопатами снег. Это был лучший для Юрия зимний звук, самый утренний, самый снисходительный к желанию понежиться под одеялом – нет, какой там понежиться: полежать вовсе без желаний, без мыслей, даже без лени. Самый печальный из оптимистичных, самый спокойный из трудовых. Как летом звук электропилы.
Звук был, а чувства не было.
Он сел на постели, выждал с минуту, встал и подошел к окну. Окна смотрели в 3-й Монетчиковский переулок, на умильный деревянный особнячок, приглушенный, но постоянный страх за который не осенял Юрино детство, юность, молодость… А опасения, слава те Господи, до сих пор не сбылись.
Две оранжевые телогрейки орудуют лопатами, производя лучший зимний звук. Слух – поэзия, зрение – проза, в данном случае, социальная… По желобу переулка пробирается черный внедорожник (мама называет такие «гроб с музыкой», хотя вагонов немее и глуше не найти). Женщина – белая шубка, волосы распущены, и с четвертого этажа видно, что не идеально чисты – вышла из подъезда; сначала торопливо шагала, потом побежала рысцой, скрылась за углом…
Юрий взял с подоконника душистую герань в давно тесном ей горшке, переставил ее на письменный стол и открыл форточку. Словно бы в ответ пошел снег.
Юрий лег снова и, пока не заболела голова, с нежностью думал об издательстве, которое обречено было прогореть и прогорело. Он встал, закрыл форточку и вернул герань на место. Оторвав жухлый лист, Юрий растирал его между ладонями, пока не скатались ошметки, пока не осталось ничего, кроме холода и запаха, пока все вокруг не превратилось в счастливые холод и запах…
Запах герани не перенес его в детство. В его детстве было мало запахов и совсем не было запаха герани, потому что мама боролась с мещанством. Тогда все боролись; по документам Юрий был Георгием, но год его рождения давал право тем, кто этого не знал, а не знал никто, кроме родных, считать, что его назвали в честь понятно кого. Юрино детство прошло под знаком минимализма, пластика и заменителей. А герань вместе с горшком досталась ему от соседки-пенсионерки уже после того, как родители переехали за город.
Юрий нюхал ладони и вспоминал вчерашний телефонный разговор с приятелем-филологом. Они, как всегда, до-трепались до спора, и приятель предложил, чтобы их рассудил эксперимент, заключающийся в том, чтобы на двоих пересмотреть все экранизации Льва Толстого, и пусть каждый выдвинет наихудшую. Юрий радостно согласился, и приятель, не кладя трубку, поставил диск с американской «Войной…». Когда они прощались, до Юрия долетал голос Одри Хепберн.
