Мэрилин полностью

Вчера я набрался духу и спросил Валерину мать, не нужно ли чем помочь. Она захлопала глазами, потом стала заунывно благодарить и, наконец, вышла к тому, что не мог бы я завтра днем посидеть с Валерой, пока она на рынок съездит, потому что только там настоящая зелень для бульона…

Она пустила меня в квартиру и, ни слова не сказав, исчезла.

Мы с Валерой до его болезни никогда подолгу не разговаривали. Он вообще был молчалив, любил возиться со своим автомобилем и летними поздними вечерами курить, стоя под козырьком подъезда. Я прежде не бывал у него. До меня вдруг доходит, что я не мог видеть, как Валерины мать и дочь поднимают его и перекладывают на кресло, чтобы сменить постельное белье. Не мог видеть, но видел. Или кто-то напел мне.

Кровать стоит изголовьем к двери. Валера слышит, как я вхожу, и запрокидывает лицо, показывая мне улыбку, глазами тянясь мне навстречу. А потом мы оба смотрим уже на нее, на Мэрилин, которая сидит, примостившись с самого краю кровати, так что колени натягивают юбку. Губы ее такие алые, какими могут быть только не накрашенные губы в далекой памяти.

Они оба движутся, Валерамэрилин. Валерамэрилин – гибкая раскатистая волна. Валерамэрилин – так звучит боль, протанцовывая по всему телу и покидая его. Валерамэрилин – это кто-то танцует мягкими кругами.

Возле витрины книжного стоит девушка. Вместе она, витрина и свет так похожи на что-то забытое, что-то, ради чего.

Норма Джин, ты только предвестье. Там впереди то, что было. То, чем я был, то, где я был, глядит на меня твоими золотыми бровями. Белыми предплечьями. Маленькими алыми губами.

Щенок английского бульдога, которого подарил Тане на ее двадцатилетие старый друг Костя Голуб, казался вполне себе собачьим щенком. Но уже через год, каждое утро и каждый вечер, оглашал квартиру бабушкин ритуальный плач; с фольклором его роднило постоянство композиции, темы и манеры исполнения. Бабушка проклинала себя, затем укоряла Таню и под конец призывала лихо на голову Кости («Чтоб никогда ему не защититься!»), умыслившую подложить Тане – а значит в первую очередь бабушке – совсем другое животное вместо простого пса.

«Нет, это не собака! Ну, где вы видели собаку, которую не выволочишь гулять?!»

Каждое утро и каждый вечер бабушка ложилась ничком на пол в Таниной комнате (сгибать колени ей было трудно) и запускала под Танин письменный стол длинный зонтик изящной деревянной ручкой-крюком вперед. Ручка шарила, минутой ранее с проворством борца юркнувший под стол Батон кусал ее и отчаянно вминался в батарею, поэтому зимой его оборона бывала непродолжительна. Едва крюк зацеплял лапу, приходила на помощь Таня, и, как ни странно, не псу. Вооруженная шлейкой и поводком, она заходила со стороны окна, к которому не совсем плотно примыкал письменный стол, просовывала ногу между батареей и столом и начинала подталкивать тушу к бабушке. У бабушки было больше силы в руках, потому она и тащила, а Таня толкала. Кроме того, бабушка не могла допустить, чтобы Таню цапнули. Как только бульдог выходил из-под стола целиком, Таня принималась надевать на него шлейку, пока бабушка, все еще лежа плашмя, держала его за передние лапы, увертываясь от оскаленного плоского рыла, благо, что шея, в которую переходит рыло, была не очень маневренна. Ноги были здоровее у Тани, поэтому выгул являлся ее обязанностью. Наконец-то снаряженный и покорный, Батон ковылял за Таней на поводке. Опыт полутора лет жизни не примирил его с каждодневными поражениями. Свой сломленный дух бульдог собирал во дворе по мельчайшим частичкам прежде, чем отправить все надобности. Это позерство уязвленного поэта особенно выводило Таню из равновесия по утрам – в университет она опаздывала самое меньшее на четверть часа.

Уже полтора года как ей некуда спешить утром, и Таня лезет под письменный стол в двенадцатом часу, не дожидаясь более, когда бульдожий пузырь предаст своего непокорного хозяина. В одиночку трудно: силы Таниных рук не хватает, чтобы вытянуть почти сорок распластавшихся килограмм. Однажды Таня придумала зонтиком тыкать бульдога в огузок, но это не успело принести плоды: за то время, пока пес оставался как был, не выказывая раздражения, Тане стало безумно жалко его, хотя она знала, что у данной породы просто высокий порог болевой чувствительности. Войдя через отчаянье в раж, Таня бросает зонтик и хватает Батона за лапы, поскольку лишь так и можно еще чего-то добиться. Батон щерится и не больно, но до боли злобно цапает Таню рисинными зубами. Они мучают друг друга, бывает, минут пятнадцать, и иногда, особенно когда вот-вот должны прийти месячные, Тане плачет, долго плачет, лежа, как бабушка, плашмя на полу.