Замкнув очередь к исповеди, пока что неподвижно ожидавшую о. Николая, Таня встала рядом с большой иконой Богоматери, чуть наискосок. Сам образ словно бы ушел вглубь, и вперед выступило стекло киота, в нем на заднем плане часть белого окна, на переднем – лампада, свечные огоньки и чайные розы, отражавшиеся, правда, не чайными, а синевато-розовыми и прозрачными, как будто ночными.
Большинство женщин преклоняли голову, но Тане нравилось становиться перед аналоем на колени. Она опустилась и снизу подала о. Николаю покаянную записку.
«И еще у меня все три дня крутились в голове песни Леонарда Коэна. Это грех?»
О. Николай вздохнул, разрывая сложенный вчетверо тетрадный лист.
«Иногда я не пойму, Татьяна, нарочно вы это, что ли?», – сказал он и накрыл ее епитрахилью.
Мама не разводила цветы – считала мещанством, так что подоконник был свободен, и Юра мог по воскресеньям просиживать на нем два, а то и три часа к ряду, в сумерки ли, утром, созерцая деревянный, с узорочьем фасад особнячка напротив и думая. Он думал почти всегда об одном: о том, что никогда он не будет счастлив. Почему не будет? Так. Не будет и все.
Два, три часа – и одна единственная мысль… Да он бы и дольше думал ее, если б что-нибудь, оклик родительский или звонок одноклассника, не срывали.
То было время, когда Юре шло от шестнадцати к семнадцати, и он чувствовал себя обреченным, отринутым, почти проклятым; когда рост его не превышал 170 см, а вес 50 кг, что в совокупности препятствовало любым достойным занятиям, прежде всего, спортивным. Это тем паче ранило, что брат Женя, куда бы ни приходил с почти такими же данными, на физмат или еще раньше в 52-ю математическую школу, везде отхватывал амплуа спортсмена, а всего-то гонял мяч да кувыркался на «кольцах», как попугай. Женя как-то обходился и без комплексов, и без причин для комплексов.
Сидя на подоконнике и глядя то сквозь стекло туда, где иногда проходила интересная девушка, или странный тип, или, если совсем повезет, собака редкой породы, то в глаза своему отражению, где ничего не проходило: каждая неудача, каждое раздумье о жизни застаивалось, как вода в выбоине асфальта, Юра думал о том, что из всех даров ему достался один интеллект, но столь тонкой отделки, какую оценить можно лишь при самом сильном приближении, а приближаться никто не хочет.
То было время, когда Юра читал «По направлению к Свану», перемежая его Станиславом Лемом, потом Айрис Мердок, перемежая ее Леонидом Андреевым, потом «Степного волка», перемежая его Бердяевым, которого на призрачных копиях приносил Женя, а потом взялся было за Фолкнера, но бросил, еле вытерпев «Шум и ярость». «Шум и ярость» был любимым произведением Никиты Петровича, учителя русского и литературы.
А время было и то, когда Никита Петрович снабжал всех небезразличных статьями Аверинцева, Гаспарова, Лотмана, Топорова, а в его классе единственным таким небезразличным был Юра. Юра обожал читать, но Никита Петрович как-то объяснил ему, что мы в лучшем случае понимаем лишь одну восьмую читаемого текста. Юру это потрясло. Он стал выписывать журнал «Вопросы литературы» и так возмечтал о филологии, что втайне собрался подать документы заодно с наследственным биофаком и на филфак МГУ.
То было время, когда окончательнейше открылось, что математических способностей, как у Жени, у него нет, равно и естественнонаучных. Окружающий мир Юра изучал с подоконника, а природу любил наблюдать на тренировочной площадке для служебно-охранных собак. Родителям и всем он говорил, что после третьего курса выберет педагогическую антропологию…
То было время, когда Юра на физкультуре прибегал предпоследним, если забег был мужской, опережая только Марка Богуславского, который просто плевал на то, каким прибежит. Юре хватало пробежать полкруга, чтобы его начало тошнить, а дальше слабость отравляла мышцы, и ноги становились как тряпичные. Обыкновенно на последнем круге он понемногу успокаивался в мягком, благородном отчаянье и уже почти шел, впрочем, даже так опережая Марка, который к финишной отмашке подходил, заложа руки за спину.
«Зато я уже бреюсь», – говорил себе Юра, глядя на прилипшие к позвоночникам майки и затылки, ершащиеся мокрыми иглами.
«Неустроев, ты бы постыдился! – сказала как-то физрук Эльмира Фархатовна, нависнув над Юрой, когда тот сидел на скамейке в вестибюле, пытаясь обуздать разлетевшееся дыхание, – Кому сказать: парень уже бороду бреет, а десять метров пробежать – проблема! Если не подтянешь результаты сейчас… – тут она словно укоротила сама себя и продолжила как-то устало, – Слушай меня. Хочешь бегать – бегай, не можешь бегать – не бегай, разрешаю. Но тогда кончай завидовать! Разберись с собой, ёлки-палки! Выбери что-нибудь одно!»
