Стоило Тане с пакетами уйти на кухню, изнутри толкнули дверь комнаты, и не слишком породный, такой же русый, как Таня, и такой же сильно облегченный английский бульдог с сонным отвращением подбрел к ногам Юрия. Удостоив их беглым нюханьем, он стоял, точно сомнамбула, пока его трепали по холке. Вернувшуюся Таню пес приветствовал, задрав, насколько это далось без шеи, голову, перетаптываясь и плеща языком по напоминающей кабину дальнобойного грузовика, в который вселился незлой ацтекский бог, морде. Таня потыкала пальцем ему в переносицу.
«Да, охрана из него, как из аспиранта, изучающего античную поэзию; даже странно, что он ест мясо. Наверное, ему надо, чтобы с ним погуляли? Я…»
«Надеюсь, что не надо! – Танины небольшие глаза увеличились вдвое, – И прошу вас, потише говорите это слово: он же, поганец, все понимает!»
«Да не переживайте вы – я в собаках души не чаю. У меня когда-то был…»
Пахнущая мясным отделом ладонь зажала ему рот.
Шагнув за Таней в комнату, он выдавил вопль из резиновой игрушки; когда Таня отдернула шторы, оказалось, что пол заминирован мячиками, кольцами и тому подобными собачьими радостями. Юрий увидел бедный кавардак: скученная, притом какая-то необязательная мелкая мебель, утюг в кресле, тарелка и банное полотенце на журнальном столике, под столиком – целлофановые пакеты, кажется, с мусором; из одного торчали огромные мумифицировавшиеся розы. Там и сям были оставлены несколько книг, в том числе шикарный альбом художественной фотографии. В складках наполовину сползшего с дивана, до плешей протертого «леопардового» покрывала Юрий приметил вроде бы несколько пар трусиков; впрочем, он так быстро отвел взгляд, что мог и ошибиться.
Судя по обоям и потолку, ремонт здесь не делали годами, но ошеломляло то, что здесь годами не убирались. Казалось, в окне сбит фокус – все мутилось. Солнечный свет проходил сквозь стекло слегка посеревшим. Взвесь пыли чувствовалась на вкус. Слой на экране телевизора приближался фактурой и цветом к пеплу.
«Вы живете одна?»
«Да. С Батоном. Раньше мы жили втроем: бабушка, он и я. Бабушка»
Над письменным столом, со стороны окна окаймленным аптечными коробочками и пузырьками, к которым прислонены были печатные иконки, висел на стене фотопортрет, цветной, размером примерно 10х20, в некрашеной, похоже, из IKEA, раме. Юрий встал и подошел почтительно близко. Портрет был сделан профессионалом, в студии, судя по светло-синему фону. Женщина лет шестидесяти, интересная, с готическим сухим и большеглазым лицом, с седым начесом; мать тоже долго носила такой.
«Выпьете кофе?»
«Лучше чаю»
В кухне было приятнее: почти порядок, заодно игравший роль чистоты. Встав на колени, Таня наполовину исчезла в нижнем отсеке буфета, откуда ее почти заглушенный птичьим гвалтом фарфора голос сразу воспротивился помощи. С трудом достала и дрожащими от осторожности руками расставила она предметы из допотопного и, видно, редко пользуемого сервиза. Споласкивать чашки Таня не стала; засверкал протертый ее большим пальцем золотой ободок.
«Ломоносовский завод», – сказала Таня веско.
Вазочку из зеленого стекла наполнил лом печенья, сверху Таня положила несколько мятных пряников. У нее явно имелись какие-то собственные правила, как и у запахов на ее кухне: нутро чашки пахло старой книгой, тогда как пряники – абсолютно ничем.
Тут Юрий вынужден был до предела сосредоточиться на Тане, которая в некоторой лунатической неуверенности достала из духовки коробок спичек и приближалась к плите.
«Сейчас будем зажигать», – сказала Таня с извиняющейся улыбкой.
Юрий встал из-за стола, налил воды в чайник, поставил его на плиту и, взяв у Тани спички, зажег газ.
Чай пах аптечкой, ментоловыми леденцами. В кухню вошел Батон; Юрий похлопал себя по колену, и бульдог послушно уселся ему на ботинок.
«У вас есть семья?»
«Родители. Они живут за городом. Другой семьи нет. Разведен»
«Сочувствую»
«Первый раз слышу соболезнование в такой связи. По-вашему, развод – a priori несчастье, как смерть?»
«Да ну что вы! Бабушка вон вообще говорила, что развод гораздо лучше брака, и лучше было бы сразу разводиться, не выходя замуж. Я имела в виду, что, по-моему, одних родителей для семьи мало, тем более, когда они не рядом. Простите, если сделала вам больно»
«Ерунда. Я не в том возрасте, чтобы мне можно было сделать больно словами»
«Как ваше отчество?»
«Боитесь, что я забуду о своих годах?»
«Нет, я вовсе не к тому, чтоб звать вас полным именем. Вам ведь не больше пятидесяти, да? Это я для другого… Скажите, вы еврей?»
С полминуты он прикидывал, обидеться или, и решил ответить таким тоном, как если б его спросили, какую школу он кончал.
«По отцу. Я его совершенно не помню: он ушел, когда мне было три, а вскоре умер. Нас с братом вырастил отчим. Я ношу его фамилию»
«Но вы ведь не антисемит?»
«Какой там. Хотя у меня всегда были странные отношения с этой темой. Когда-то я даже собирался изучать еврейский фольклор…»
Таня вскочила и перелетела, как обычно летают только дети, из кухни в комнату. Юрий услышал стук книжных корешков о полку: шли поиски.
