«Не надо формул и афоризмов. Все давно сформулировано. Ты хочешь сказать, что взрослым человеком делает невозможность закрыть глаза на какие-то явления, стороны жизни. Что ж, к этому ничего не добавить. Но и заостряться не нужно, правда?»
«Ты не понял, я имела в виду моральный аспект, – было странно, как в детской пижаме, на которой штампованы, кажется, мишки или что-то вроде, с по-детски особенно длинными из-за голизны ногами, она произносит «моральный аспект», – Не может не смотреть не потому, что это
Таня лежала не шевелясь, только изредка моргала, и Юрий заметил, что у нее длинные ресницы. Самым неподвижным казался спокойно сомкнутый рот.
«Поплачь», – сказал Юрий.
Еще некоторое время она лежала, будто бы глядя в потолок, на самом же деле в то, что, как знал Юрий по себе, ей до сведения мышц хочется описать, но некому. Наконец, Таня повернулась набок и вскоре – он понял по затылку – уснула.
Юрий закрыл глаза и продремал, может быть, с минуту, как вдруг кто-то шепотом свистнул. Женя стоял над ним с рюкзаком за плечами – видно, только что с поезда, из очередного своего дурацкого похода. Юра собирался спросить, не разбудил ли он, бедовая башка, родителей, но тут Женя, глупо улыбаясь, скинул рюкзак ему прямо на ноги. И зачем-то ткнул его кулаком пару раз в живот и под ребра.
…Через узкую прорезь в сне он увидел бульдожью морду и вслед за тем хвост: Батон, как все звери, укладываясь, топтался по кругу. Юрия уютно придавило к матрацу, и он тут же вошел в забытье, как гвоздь в дерево, быстро, мягко и накрепко.
Проснулся он от того, что ему хотелось чихнуть, но успел вспомнить о Тане и справился с собою. Причина обрелась тут же, справа, где Юрий рассчитывал увидеть Таню: пес лежал между ними на боку, но к нему чуть ближе, а главное, мордой. Юрий решил пока все оставить как есть, взял одежду и пошел в ванную.
Он поставил кипятиться чайник и сделал четыре бутерброда с сыром. Потом почистил Танину обувь: несколько пар элегантных «лодочек» и одну пару ботинок типа армейских, размера на два меньше.
Батон еще спал, зато Таня сидела на постели, глядя так же, как ночью, только не в потолок, а в сторону зашторенного окна. Было странно наблюдать ее под сладостно-негромкое тарахтенье бульдога.
«Как ты живешь? – сказал Юрий, – У тебя же самого необходимого нет»
Взгляд был ясный, точно она и не спала полчаса назад, но ничего не выражал.
«Он сказал, что я еще встречу кого-нибудь. Что да, сейчас я с ним и это прекрасно, но он отдает себе отчет в том, что всякое может произойти, и не хочет меня связывать. Он сказал, что будет любить меня до конца жизни, но я совершенно свободна и могу уйти в любой момент…»
Таня умолкла и поправила прядь.
«Ишь, дрыхнет, подлец», – Юрий кивнул на пса.
«Он сказал, что я люблю его слишком сильно, а так нельзя; это все равно как жить на военном положении…»
Она вновь замолчала, будто ее перебили.
«Я на него похож?» – спросил Юрий.
Таня пожала плечами.
«Почему вы не сблизились?»
Таня молчала.
«Он был женат? Да?»
Заверещал чайник; Юрий пошел на кухню, заварил растворимый кофе в двух предварительно отскобленных кружках и вернулся. Таня, все также лицом к окну, стояла на коленях посреди комнаты; в первый миг Юрий обмер, но тут же догадался и вышел. Когда он опять заглянул, Таня перед кривым от пыли зеркалом трюмо оправляла на себе отороченное фальшивыми перьями кремово-желтое неглиже.
«Тебе очень к лицу, – солгал Юрий, – Сюда пойдет гирлянда цветов. Дай-ка…»
Он приблизился, изображая, будто несет на руках что-то длинное и податливое, а потом укутывает этим ее плечи. Второй такой же гирляндой он – к Таниным беззвучным смешкам – накрыл Батона, после чего отряхнул ладони.
Таня съела только один бутерброд из двух в порции, второй отложила на край стола. Она не заметила, что капнула кофе на перышки неглиже, под которым просвечивали добряцкие, без тел, точно херувимы, физиономии плюшевых медведей. Юрий смотрел на кофейную подпалину и вспоминал вчерашнее, вечернее и ночное. Например, когда он оказалось, что Таня, вопреки роли, помогает ему освободиться от рубашки, и с отчаяньем, правда, секундным, подумал о своем наметившемся животе. И когда она не к месту обхватила его за шею, и он сдернул ее руки с опять же секундным раздражением…
Она старалась казаться или даже быть смелой, а он старался каждым движением благодарить ее. За то, что взяла его к себе, за то, что ни в ней, ни в ее доме без дома нет и примеси лжи. За молодость, которой она не красуется. За отзывчивое тело, отрочески почти немощное и сильное – такие бывают, наверное, у аскетов. За то, что он узнал кого-то нового на подступах к шестому десятку. За неуютный покой, к которому с ней можно причаливать по ночам. За благодарность, наконец.
