Доктор наук, доцент, Вадим Давидович Либман оказался его одногодком. Таня если и преувеличила его научную мощь, то не намного. На него часто ссылались, однако публичной фигурой он не был. За ним числилось пять монографий: две по новейшей еврейской истории, одна по хасидизму, по Буберу и по Левинасу. Он был женат, имел сына и дочь.
Они действительно попадали в один типаж. Либман был, видимо, тоньше костью, поизящнее. Он был улыбчив; на всех немногочисленных фотографиях губы растянуты, и по сторонам ямочки. Странно, что Таня простила Юрию отсутствие ямочек.
…Он ночевал у Тани теперь трижды в неделю – и с воскресенье на понедельник; готовил завтрак и кофе, выгуливал Батона, Таня просыпалась, они были вдвоем, долго завтракали, разговаривая; он наскоро просматривал какой-нибудь материал, помогал Тане сделать что-то по дому, ехал на работу. От Тани ему было даже чуть ближе. Каждый раз, когда он завязывал шнурки, ему казалось, что Таня про себя поторапливает его.
Однажды за завтраком Юрий взглянул на Таню и попробовал представить между ними мальчика лет двух, и скулы свело то ли от отвращения к себе, то ли от унылой тревоги.
Иногда ему страстно хотелось слушать о Либмане, о Татьяне Дмитриевне, когда Таня говорила о другом, о литературе, о «его». Порой он сам спрашивал, но, как правило, впустую.
Он не знал, что она делает днем, где ходит одна.
«Мы же взрослые люди, – говорила она, –
Несколько раз он звонил ей с работы домой, и всегда слышал долгие гудки.
И тут ее осенило: ну, разумеется, место знакомое – за углом Юрина редакция. Как-то в воскресенье они гуляли тут, и Юра решил показать ей свою «работу»; подвел к подъезду, отсчитал окно на третьем этаже, Таня помахала окну, Юра спросил, кому она машет, если он внизу, с ней. Таня сказала, что машет ему такому, каким она его не знает.
А сейчас вот сможет узнать… И заодно отдать купленную сегодня для него книжку.
Таня позвонила в дверь и на вопрос, заданный скрипучим предвзятым женским голосом, сказала, что она к главному редактору, и ей назначено.
Таня представляла себе редакцию столь крупного издательства местом людным, нервным, гудящим, как районный травмпункт или офис на Уолл-стрит в американских фильмах. Она ждала, что ее то и дело будут толкать спешащие сотрудники, и что у кофейных автоматов будут жаться по трое до смехотворности модно одетые девушки. Но здесь и кофейных автоматов не было; на всем пути по длинному коридору, выстланному чередой паласов бильярдного оттенка, Тане повстречалась только немолодая полная дама с пустой керамической кружкой. Стояла учрежденческая тишь.
Издательство Таня недолюбливала, вернее, отношение было двойственное. Однажды в ответ на ее претензии Юра принялся объяснять, что сам по себе широкий охват книжного рынка так же морально нейтрален, как для любой компании – охват любого рынка (а книжный бизнес есть бизнес, как ни крути); и потом, чтобы издать Беньямина или чью-нибудь монографию о хронотопе итальянского путешествия у русских писателей Серебряного века, или еще что-то, не приносящее дохода, нужны условно «лишние» деньги, а где их взять, как не от продаж сборника «Стихи о любви» с Фетом и Симоновым под одной обложкой. И его бывшая однокурсница, владеющая издательством, сама признается, что чувствует себя высокооплачиваемой проституткой, помогающей родному сиротскому приюту.
Таня возражала, что ведь должна быть и какая-то планка, что нельзя одной рукой издавать Беньямина, а другой – «Сто одно крылатое выражение» и «Как заставить его жениться».
«Почему? – смеялся Юра, – Ну изложи мне внятно резоны, почему нельзя печатать и то, и другое. Это что, Беньямина оскорбляет? И потом, как там… про левую руку, которая не должна знать, что делает правая?… Вот и у нас так: одной рукой милостыню подаем, другой это милосердие обеспечиваем, и руки, считай, не знают о существовании друг друга, поскольку принадлежат к разным отделам»
«Но ты-то над ними»
«Да, я координатор. Я мозг, движением обеих рук управляющий. А как, по-твоему, иначе?»
Помещение редакция занимала отнюдь не огромное, даже не весь третий этаж, так что, идя по наитию, Таня в какой-то момент увидела дверь с нужной табличкой. Она постучала, женский голос не то раздраженно, не то просто громко отозвался: «Да-да!».
Таня вошла в крохотную, не больше кабины пилота, приемную, заполняемую дамой такой же комплекции, как встреченная ею, но чуть моложе.
«Девушка, кабинет – не личное пространство; в кабинет не стучатся, а заглядывают и спрашивают: «Можно?», -сказала секретарь, подделывая терпеливость, – Вы по какому вопросу?»
«Я хотела бы видеть Юрия Павловича»
«
«Я – Таня. Так доложите»
