С пятницы на субботу Юрий ночевал у Тани, вскоре стал ночевать и с субботы на воскресенье, и так выходные понемногу сделались временем неразлучности. Он вдруг обнаружил, что приходит в Танину квартиру
Все покупки оплачивал он. Таня принимала это как должное, что Юрию – он сам не понимал, почему – льстило.
У него она побывала единожды. Сразу встала коленями на диван и принялась разорять книжные полки, так и просидела при книгах весь вечер, и не осталась ночевать.
Каждый вечер они не сговариваясь подходили к книжному шкафу, и один из двоих словно невзначай выдвигал какой-нибудь корешок. Юрий хватался за это, как гимнаст за руку напарника. Все, кроме литературы, словно бы нарочно ставило палки в колеса, и только она была на их стороне. О ней говорили, увлекаясь на часы, и то был не еще один способ прикоснуться, но только словами, чтобы снять излишек радости, рассредоточить тепло (для него, хотя про Таню он знал почти наверняка), а то, к чему он приохотился в своем кругу – дружеская дискуссия-соревнование: кто быстрее ухватит мысль собеседника, острее заточит и дальше метнет. Приходилось трудно: ни с одной своей женщиной, включая Марину, Юрий не разговаривал так помногу. Но он справлялся, а помогало ему Танино неумение обижаться. Иногда Юрий не без желчи говорил себе, что Танино самолюбие, похоже, с антикоррозийным покрытием, а порой не без оторопи подозревал, что самолюбия у нее просто нет, как у некоторых от рождения нет иммунитета. Уличенная в непоследовательности или неопытности (вот что для молодого гонора, насколько помнил он, должно бы быть нож острый), Таня признавала ошибку мимоходным дружелюбным «наверное» и продолжала, не смещая курса. Сначала Юрий сердился, видя в этом «твердолобость», но вскоре разглядел, что Таня хоть и не сразу, но усваивает критику. Он старался быть тактичнее, отвечать терпимостью на терпимость, тем более что кое в чем их вкусы и мнения соприкасались: например, по Мандельштаму, хотя Юрий предпочитал «Tristia», а Таня – воронежское.
Но что выводило его из себя, так это ее нерассудочное сопротивление книгам, которые он давал. Поэзию Таня принимала радушно; ее завидная память за месяц укомплектовала с нуля «картотеку», подбиравшуюся по охвату имен к фондам иного критика. А вот современной русской прозой Таня пренебрегала, втихомолку, без деклараций, будто стыдясь своей неисправимости, как интеллигентная пенсионерка пренебрегает разными новшествами, которые подсовывают ей дети. Юрий ставил Тане на вид лень, бегство от реальности, в запале даже интеллигентскую спесь; она отговаривалась тем, что давно охладела к художественной литературе. Таня читала то, что читают люди, все перечитавшие и почти все пережившие: воспоминания, проповеди, дневники, «литературные портреты» (последним Юрий, слава Богу, мог снабжать ее по своему выбору). Как-то раз она попросила подобрать ей «что-нибудь в духе лотмановских «Бесед»», и не прошло и двух дней, как романы изгнала с подоконника стопка книг издательства «Новое литературное обозрение». Но Таня почему-то не спешила за них приниматься.
На одной презентации Юрий познакомил ее со своим довольно близким приятелем, литературоведом и критиком. Таня была в хорошем настроении и потому ребячлива: чуть водевильно кокетничала, смеялась, не знала, куда деть руки. Приятель посматривал на нее снисходительно, и, оскорбившись за Таню, Юрий легонько подтолкнул ее к теме иудаизма, вывел разговор на Бубера (которого приятель точно не читал), но Таня как отупела.
Юрий пошел вразнос: как оказалось, у Тани что ни день, то самостоятельные, очень любопытные суждения о литературе, и она могла бы попробовать себя в рецензировании.
«Вам бы надо поучиться, – глядя мимо, обратился к Тане приятель, – Походить, например, на курсы при Литинстуте. На одной любви к литературе далеко не уедешь»
«А я не люблю литературу» «Как?» – вырвалось у Юрия.
«Я люблю читать. Люблю стихи. А литературу я не люблю»
«Ну да: поэзия ведь не литература», – критик приспустил веки и задрал подбородок.
«Безусловно», – важно кивнула Таня.
Она сказала потом очень просто:
«Зачем ты? Я вам не ровня»
Таня часто упоминала Либмана. Она упоминала его немного чаще, чем Татьяну Дмитриевну. Она упоминала его так, что не он, вынутый из памяти, как листок с «фрагментом» из книги, оказывался на фоне ее и Юрия, а Таня и Юрий оказывались, если попятиться и взглянуть чуть издали, на фоне Либмана. Он точно всегда стоял в прихожей, когда они были в комнате, и Таня периодически распахивала или приотворяла дверь, чтобы, словно герма из глубины кустов, мелькнул его мифический абрис.
Отвезя Таню домой после той лекции на Покровке (которую слушал со вспышками чистосердечного интереса), Юрий поспешил к себе и сразу вошел в интернет.
