Возле входа их встретил референт Арктура Блэка и, заглянув в приглашение, где было вписано имя Авроры размашистым наклонным почерком Абрахаса, с поклоном сопроводил их внутрь, где в гостиной, по меньшей мере, семьдесят футов в длину, было полным-полно народу. Под высоким потолком (не меньше двадцати футов) висело несколько небольших люстр с пока еще незажжёнными свечами. Убранство дома Блэков отражало внешний вид, здесь, как и снаружи, виднелись отголоски георгианского и флорентийского стиля: громадный камин, отделанный персиковым мрамором со светлыми прожилками, располагался по центру у стены. По бокам были расставлены симпатичные малахитовые скамьи, блестящие полиролью.
Аврора с интересом рассматривала приглашенных, у некоторых из них её персона вызвала не меньшее любопытство. Неизвестные лица смотрели на вошедшую в зал пару, предварительно объявленную референтом, с искренним восхищением, иные — знакомые по школе и по бизнесу — чуть ли не с осуждением. Кто знал о планах Арктура Блэка выдать за Абрахаса одну из своих младших дочерей, выглядели слегка обескураженно. Цигнус Блэк в обществе своей невесты, облаченный в темно-синий сюртук с шелковым платком, повязанным вокруг шеи на манер жабо, стоял неподвижно, провожая их взглядом. Вальбурга, болтающая с Лукрецией, застыла возле фуршетного стола, так и не опробовав на вкус какое-то угощение в тарталетке. На её лице медленно проступало непонимание и даже злоба: брови соединялись, кожа на щеках приобретала слегка зеленоватый оттенок. Аврора, завидев эту реакцию, казалось, стала выше ростом; потеряв в стеснительности и гордо приосанившись, она стала вышагивать увереннее, изображая воистину прожжённую подобными приемами светскую львицу. И не было в этой её игре ничего наигранного: она действительно блистала в дорогом платье, купленном в «Магазине готовых платьев Пегги Стью», жемчужный гарнитур делал из неё настоящую леди, а легкий вечерний макияж медных и светло-коричневых оттенков придавал её глазам невероятную выразительность.
Блэки старших поколений облюбовали главный стол вместе с четой Краучей, Каспаром и Чарис, за которым, на удивление, оказались и родители Абрахаса. Луи неотрывно следил за сыном, и его выражение лица не предвещало ничего хорошего, Арабелла напротив же, улыбалась, однако за этой улыбкой скрывались не самые приятные эмоции. Преодолев мимолётную слабость перед отцовским гневом, Абрахас повёл Аврору прямо туда, чтобы поздороваться с хозяевами, поочередно целуя представительницам древнейшего рода ручки и здороваясь крепкими рукопожатиями с их мужьями. Он представил Аврору, как и полагается на таких сборищах, упомянув имя Альбуса Дамблдора. Скептично настроенный Арктур Блэк, скрывая отчетливую неприязнь к ней (хотя будь на её месте другая, его настрой был бы абсолютно аналогичным) отвесил вежливый комплимент и предложил им занять один из свободных столиков. Получив скромные пожелания здоровья в честь личного праздника, Чарис мило улыбнулась и поблагодарила. С официальной помолвкой было ещё рано поздравлять, ведь само празднование еще не началось.
Чарис оказалась очень приятной и приветливой девушкой; по рассказам Абрахаса она не выглядела на свои двадцать семь лет, так оно и оказалось. Её платье, расшитое мелкими бутонами роз, обхваченное поясом на бедрах, смотрелось весьма скромно, но от этого нежно и целомудренно под стать случаю празднества. Каспар молчаливо наблюдал исподлобья за Авророй, пряча вину и искренне надеясь, что сегодня она не выдаст чего-нибудь этакого, особенно, являясь свидетельницей его отношений с Урсулой, о которой осталась память в виде небольшой книги о боге Сете. Она уехала из страны, не попрощавшись с ним, оскорблённая и униженная его ложью. Уши ничего не хотела слушать, никакие извинения и попытки оправдаться не помогли Каспару, который хотел было действительно отказаться от невесты. Родители пригрозили ему самыми страшными муками ада, если он осмелится разорвать помолвку с Чарис. На последней встрече с Уши, когда он подкараулил её у «Кабаньей головы» выяснилось, что она магглорожденная, и это стало последним ударом. Каспар всегда придерживался консервативных традиций, но отчего же так болело сердце?
