Мертвая река полностью

– Сегодня утром я видел в поле девушку. Едва рассвело. Длиннющие волосы. Голая, в чем мать родила.

– Девушка?

– Ага. Лет шестнадцати, может, семнадцати. Стояла довольно далеко.

– Голая?

– Ну, от пояса и выше. Остальное не разглядел, уж прости.

– Ты шутишь.

– Не-а.

– И как грудь, что надо?

– Как я уже сказал, она была довольно далеко.

– Хм-м-м.

Эми оторвалась от монитора и подошла к мужу. Обняла его за талию.

– А зайти ты ее не пригласил?

– Еще чего. Кому нужны эльфийки, когда дома тебя ждет самая настоящая богиня?

Эми рассмеялась:

– Богиня, у которой все прилично обвисло.

– У богинь ничего не обвисает. Только зреет. Как пшеница или кукуруза.

– Вот насчет кукурузы – это ты правильно сказал.

Эми поцеловала мужа. От него пахло мылом и кофе. Губы были мягкими.

– Похоже на то, что особо поработать мне сегодня не удастся, ты не находишь? – спросила она.

– Точно не сейчас. Да и с изоляцией провода можно повременить.

– Только давай так, чтобы не разбудить Мелиссу.

– Не беспокойся, пылесос я пока включать не собираюсь.

Он распахнул халат Эми, скинул его с плеч и, откинувшись на диван, потянул жену на себя. Солнце приятно согревало ей спину, когда она принимала мужа внутрь себя.

А потом почему-то вспомнила о том, что так и не выключила монитор, ее программа все еще работала.

Это была последняя посетившая Эми мысль, которая не касалась бы их двоих.

Питерс стоял у входа в пещеру, обливаясь по́том. И не только потому, что пришлось карабкаться ввысь. Это были нервы.

Стоявшие у него за спиной Манетти, Гаррисон и еще четверо полицейских штата нервничали тоже. Это было заметно по лучам их фонариков, метавшимся по черным от копоти стенам. Гиблое местечко – даже в отрыве от того, что здесь творилось одиннадцать лет назад. Питерс снял с плеча дробовик, заранее зная, что тот ему не понадобится, и ступил внутрь – вспоминая, как оно здесь было.

Тот мужчина, Николас... как-там-его... – фамилия странным образом ускользнула из памяти, – в очках, слетевших у него с лица, как только парни открыли огонь, приняв за одного из дикарей. Несмотря на очки. Перепуганные насмерть, они убили его – и это после всего, что пареньку пришлось пережить. После того как он и женщина на полу – голая, истекающая кровью, адски истерзанная, но все еще живая – перебили почти всех этих выродков. Питерс вспомнил, как пристрелил одного с ножом.

А потом вспомнил мальчишку...

...который провел в плену у этих подонков бог знает сколько, двинулся навстречу, протянув вперед руки, шагая медленно, словно во сне, – такой грязный и запачканный собственной засохшей кровью, что легко было принять его за одного из них; Питерс крикнул мальчишке, чтобы тот остановился, но он все продолжал идти; к тому моменту Питерс и его парни уже не рисковали – и все шесть дробовиков рявкнули одновременно, так что Питерс даже не мог сказать, его ли пуля или чьи-то другие сразили несчастного.

Все это случилось одиннадцать лет назад, и Питерс был искренне рад тому, что притормозил, дабы приложиться к пинте «Джонни Уокера». Радовался, что больше не был копом, что мог вынуть из кармана бутылку, скрутить ей голову и сделать добрый глоток. Такой, какой делал сейчас.

Остальные наблюдали. Полицейские-новобранцы, сжимавшие в руках новенькие дробовики, смотрели неодобрительно.

«Да пошли они...»

Питерс был рад тому, что уже не работал копом по множеству причин.

Но главная из них – тот мальчишка.

Питерсу хотелось перестать думать о мальчишке.

Старик отпил снова, убрал бутылку в карман и огляделся.

Теперь все исчезло: кожи, шкуры, одежда. Они вынесли все на пляж – все, вплоть до последнего поломанного топорища, ружейного приклада, граблей и кожаного ремня, и двумя днями позже сожгли. Все, что не сгорело и не требовалось для опознания, отвезли на старую городскую свалку у Такер-роуд, откуда все это когда-то и натащили.

Сейчас же в глаза бросались лишь несколько гнутых гвоздей да ржавая дверная ручка на твердом грязном полу – вот, пожалуй, и все.

Дикари не возвращались. Не сюда точно.