Мертвая река полностью

– «Папа, ты не можешь», – передразнил он. – Ты не можешь. Ты не можешь! Я уже дурею от этого «ты не можешь», и от женщин в этой семье! От твоей матери, твоей идиотки сестры, от тебя!

Женевьева встала на одно колено. Затем поднялась на ноги.

– Пожалуйста, – сказала она. – Просто отпустите меня. Я никому об этом не расскажу, обещаю. – Ее голос звучал хрипло и как бы издалека.

Брайан огрел ее сзади палкой по голове. Палку она, вот незадача, не успела разглядеть. Боль была адская.

– Заткнись, леди, – сказал мальчик.

– Пропадите вы пропадом, все женщины до одной, – процедил Клик. Он уже дошел до стадии белого каления. – Я сыт всеми вами по горло, проклятые суки. Вы – пиявки, все до единой! Вы высасываете мужчину досуха. Мужчина работает как собака каждый день, а вы высасываете его досуха! – Он наклонился, сграбастал Пег за ворот толстовки и поставил на ноги одним мощным рывком. Затем схватил толстовку обеими руками и стал трясти. Пег моталась в его руках.

Женевьева не собиралась смотреть, как он избивает собственную дочь.

– Прекратите! – выкрикнула она. – Немедленно прекратите! Хватит! – И на этот раз ее голос звучал ясно.

Брайан тюкнул ее по уху. Она снова чуть не упала, но ей удалось устоять на ногах.

Повернулась, чтобы схватить его, но он, смеясь, отскочил в сторону.

– Ах ты, маленький засранец!

Она почувствовала, как кровь стекает по шее.

Пег вскрикнула. Клик просунул руку под толстовку и схватил ее за грудь. Пег пыталась вырвать его руку, но он только сильнее вцепился в нее.

– Клик! Будь ты проклят, Клик!

Женевьева повернулась, чтобы посмотреть, не собирается ли Брайан снова ее ударить. Он просто улыбнулся. Маленькая змея.

– Клик!

Он не обратил на нее никакого внимания. Он был сосредоточен на груди своей дочери.

– Знаешь, на что ты годишься, Пег? – сказал он. – Вы, нелепые ноющие сучки, хороши для одного, и только для одного, и в половине случаев вы несчастны от этого. Думаешь, я не знаю, кто ты такая? Думаешь, я этого не знаю? Ты ничем не лучше той твари там, внутри. Той твари в погребе. Там вам всем и место. Всем, до последней пизды!

Женевьева успела подумать: «Тварь? В подвале?!» – а потом он снова бросил Пег на землю – та сильно ударилась коленями и локтями, – и начал тянуть за веревку к открытым дверям сарая. Учительница попыталась сопротивляться, но это был дохлый номер. Клик был слишком силен, слишком разъярен. Теперь она слышала, как внутри сарая бешено лают собаки. Они хотели принять участие в происходящем.

– Давай, Брайан, – сказал он. – С этой мы разберемся прямо сейчас.

Слова отца звенели у нее в ушах. Там вам всем и место. Всем, до последней пизды.

Пег повесила трубку. Копы сказали, что они уже в пути. Однако их дом – у черта на куличках. Если повезет, им потребуется полчаса, чтобы добраться сюда из города.

Ее грудь пульсировала. В ушах звенело.

Всем, до последней пизды.

Я следующая, папочка? Да?

Мама? Я? Дорогуша? В каком именно порядке?

Она захлебывалась от рыданий.

Собаки лаяли как сумасшедшие. Пег не могла представить, что там происходит, или, возможно, могла, но не хотела.

– Хватит, – сказала она. – Это должно прекратиться. Хватит...

Она сдернула ключи с опорной балки, выбежала, перескочив через распростертое тело мамы, в коридор – и на бегу протаранила плечом заднюю дверь.

Белл очнулась от боли в сломанном ребре – и от вида промелькнувших над ней ног дочери. Она попыталась заговорить, но не смогла; попробовала сесть, но вышло только еле-еле приподняться на одном локте. Чтобы унять головокружение, она глубоко втянула в себя воздух. Все тело болело. Не только голова и ребра – им просто больше остального влетело.

Белл попробовала сесть еще раз; удалось выпрямить руку. На полу рядом с ней лежала влажная мочалка, и она вытерла ею лицо. Головокружение прошло.

– Мама? Я сосчитала до ста и не знаю, что делать дальше. Где все? Почему так лают собаки? – Дорогуша стояла, сгорбившись, в дверном проеме, с широко раскрытыми глазами, явно напуганная. Она была права – собаки сходили с ума.

Она не хотела, чтобы ее маленькая девочка видела ее такой, ей было ужасно больно, но ей удалось сесть, а затем и медленно встать.

– Иди сюда, – сказала она. – Иди сюда, милая.

Дорогуша кинулась к ней и обняла за талию.

Ребра заныли.

– Полегче, – сказала она. – Пожалуйста, милая, полегче.

Брайан захлопнул двойные двери.

Отец подтащил Женевьеву Ратон к конуре и привязал к звену цепи. Собаки метались совсем рядом, скрежетали зубами с пеной у рта, громко лаяли и бросались на учительницу через проволочное ограждение. Ратон, эта тупая манда, тупо продолжала строчить, будто из пулемета, свои бесконечные «нет-нет-нет», пытаясь держаться на расстоянии – и в то же время ослабить узел на запястьях. Но отец знал свое дело.