Мертвая река полностью

Однажды я проснулся и обнаружил, что она склонилась надо мной и пристально смотрит на меня. Клянусь, я чувствовал ее дыхание на своей щеке. Я резко оттолкнул ее, она улыбнулась и вернулась в постель. В другой раз ночью я застал ее голой у окна, смотрящей в сторону сарая. Это был не первый раз, когда я видел ее голой, она не стеснялась раздеваться и купаться при мне, но что-то в том, что было темно, а она стояла у окна, беспокоило меня, и я долго наблюдал за ней.

Она была худой, как плеть, на ней не было ни грамма жира, если не считать маленькой груди или ягодиц. Ее глаза мерцали в лунном свете, метались туда-сюда, как будто что-то искали. Наконец она повернулась, и я закрыл глаза, притворяясь, что сплю, пока она натянула пижаму и забралась обратно в постель. Только тогда я позволил себе попытаться заснуть.

Однажды ночью в конце лета я проснулся от сна, в котором я был моряком, прыгающим с корабля на старый прогнивший причал высоко над морем. Причал подался у меня под ногами, и я полетел вниз, к скалам и бушующему внизу морю, и проснулся как раз в тот момент, когда собирался шлепнуться в воду. Ее кровать была пуста. Близился рассвет. Я встал и подошел к окну, но снаружи все было тихо. Я вошел в гостиную, но ее там не было, только собаки, свернувшиеся калачиком и храпящие на ковре. Дверь в комнату отца была открыта. Я подошел и заглянул внутрь.

Отец спал. Она сидела в изножье кровати, наблюдая за ним, ее длинные темные волосы струились по обнаженной спине, обе руки она держала перед собой между раздвинутыми ногами, а ее бедра медленно, ритмично двигались взад-вперед, руки и плечи - вниз и вверх. Я наблюдал за ней, не понимая, что она делает, но понимая, что это как-то неправильно: нагота, прикосновения. Я видел бисеринки пота на ее лбу и по линии волос, а также блеск на плечах. Она откинула волосы.

Затем ее голова дернулась в сторону, и она вдруг уставилась прямо на меня.

Ее губы скривились, а я побежал в спальню. Я вскочил на кровать, снял с полки позади себя давно законченную и прочную на ощупь модель «Монитора» и держал ее как дубинку - точно так же, как несколько месяцев назад держал хрупкий испанский галеон, боясь Существа в Шкафу. Я стоял, слушая, как колотится мое сердце, и ждал, пока, наконец, она не появилась в дверях.

Она рассмеялась высоким девичьим смехом, издеваясь надо мной, взглянула на «Монитор», а затем снова на меня, медленно вошла в комнату, оставив свою кровать между нами, пока натягивала пижаму, сначала верхнюю часть, застегивая ее, а потом нижнюю. При этом она ни разу не отвела от меня глаз. И в ее глазах не было смеха, только серый зимний холод и предупреждение.

Она легла в постель и притворилась спящей. Я посмотрел на ее лицо. Она все еще улыбалась.

Я пошел на кухню, сел за стол и стал ждать, пока не услышал, как отец встает с постели. Когда он вошел, зевая, удивленный и веселый, обнаружив меня там, я все еще держался за «Монитор».

Это была первая из многих ночей за всю осень, когда я проснулся, а ее не было. Но после этого я всегда знал, где она, и только однажды, чтобы убедиться в своей правоте, попытался найти ее снова. Она стояла у его кровати спиной ко мне, ее длинные ноги были раздвинуты, руки, как и раньше, двигались перед ней. Я повернулся и вернулся в постель.

Я волновался. Я беспокоился об отце и этих посещениях. Нельзя прокрадываться в комнаты взрослых, пока они спят, и делать что-то со своим телом. Она не причиняла ему боли, не физической, но я знал, что она причиняла ему боль каким-то другим способом, который я не совсем понимал.

Мне было интересно, что произойдет, когда я расскажу ему. Я всегда знал, что расскажу. Я должен. Вопрос был только в том, как и когда. Но, как и когда - вот что создавало мне проблемы. Он считал, что в ней нет ничего плохого. Она была немного странной, конечно, может, немного медлительной. Он не видел того, что видел я. И я полагаю, что по-своему он любил ее. Конечно, он заботился о ней, испытывал к ней чувства. Я боялся потерять счастливого отца, которого вновь обрел, и возобновить знакомство с несчастным, которого потерял.

Я ее боялся. Я изменил свое мнение об Элизабет. Она не была сумасшедшей. Она была плохой. Злой.

Тварь в лесу.

Иногда я просыпался, когда она возвращалась из его комнаты, видел выражение ее лица и медленные томные движения ее тела и думал: Что, если она захочет большего? Что, если это только начало? Я даже не был уверен, что подразумевал под большим. Но эта мысль не давала мне покоя.

Я все вспоминал щенка Бетти.

Я откладывал это снова и снова, зная, что это неправильно, что я каким-то образом помогаю ей, не рассказывая. Теперь я понимаю, что ждал какого-то знака. Знака, что можно рассказать ему. И, наконец, он появился.