О рынке, где произошло убийство, стоило рассказать отдельно. Таких по всей Москве остались единицы. Здесь сохранился дух времен перестройки, когда торговал и стар и млад, а товары всех мастей раскладывались на пластиковых или деревянных ящиках, и чтобы их рассмотреть, приходилось бить поклон продавцу, а иными словами, низко наклоняться, чтобы ознакомиться с продукцией. В те годы Дубко еще ездил на работу на Петровку, 38, в свой родной ОБХСС, и помыслить не мог, что когда-то будет еще кем-то и еще где-то. Но вышло иначе.
Рынок появился в конце восьмидесятых и сильно смахивал на Дорогомиловский или Черемушкинский, но в гораздо меньших масштабах. В таком виде – с крышей и кольцеобразными прилавками – он просуществовал недолго, всего пару лет. Одним прекрасным летом по какой-то причине здание снесли, но сам участок оставили прежним владельцам. Однако прежние арендаторы никуда не делись. Для них были установлены открытые торговые ряды, а кое-где появились павильоны.
В девяностые рынок представлял собой копию своих «старших братьев», таких как «Черкизон» или «Лужа» – Черкизовский оптовый рынок и рынок на стадионе «Лужники» соответственно. Здесь жизнь шла своим чередом, и те же, что и на больших торговых площадках, товары можно было приобрести без проблем. Чего только не покупали здесь супруги Дубко! Детскую кроватку, детскую коляску, игрушки, одежду, продукты, обои, лыжи для сына, коньки для обоих детей. О качестве купленного судили уже после. Как-то Дубко решил прикупить надувную лодку, от которой впоследствии так сильно несло какой-то химией, что он всерьез подумывал, чтобы настучать на продавца. Однако тот без лишних вопросов объявил лодку бракованной и вернул деньги, а через пять минут на глазах Василия Васильевича продал лодку другому покупателю за ту же цену.
В те годы по всей стране активизировались преступные группировки. Росли как на дрожжах. Особенно усердно старались рэкетиры. Этот промысел завладел массовым сознанием некоторого количества граждан, которые сделали его настолько популярным и прибыльным, что милиция не успевала выезжать на вызовы. Методы вымогания платы у торгашей в обмен на защиту от коллег-рэкетиров становились все более кровавыми, под раздачу все чаще попадали те, кто ни в чем не был виноват: семьи жертв, с которых сдирали плату за спокойную жизнь, случайные и не очень случайные свидетели, члены других организованных преступных группировок или даже сообществ. Сфера ритуальных услуг процветала. Ну еще бы! Количество умерших значительно увеличилось, а тех, кто ушел из жизни не по своей воле, тоже ведь требовалось похоронить.
О многих уголовных делах Дубко узнавал в своем ведомстве, поскольку занимался преступлениями экономического характера, которые нередко пересекались с серьезным криминалом. Именно тогда он сдружился с Петром Николаевичем Орловым, сотрудником отдела уголовного розыска. Пока Дубко не ушел с Петровки, встречались они часто, да и после его перевода в ОВД связь не теряли, хоть со временем она и ослабла.
Так вот, возвращаясь к рынку… В народе его называли «У конечной», и все, услышав эти слова, сразу понимали, о чем речь.
Итак, Василий Васильевич отправился на рынок за форелью. По пути к нужному павильону Дубко решил пройтись меж торговых рядов и поводить носом. Близились новогодние праздники, так, может, присмотрит что-то для себя? Куртку, например. Или сумку для своей дорогой Валентины Самойловны. Ну не в бутик же за сумкой для нее идти? Нет, финансы позволяют, но что-то ему подсказывало, что ей такой дорогой подарок не понравится. Жена отличалась хорошим вкусом, любила качественные и красивые вещи, но была категорически против того, чтобы платить за покупки баснословные суммы.
Первым на глаза Дубко попался павильон с верхней одеждой. Рядом топтался молодой крепкий продавец, который бубнил под свой замерзший нос заезженное приветствие и приглашал ознакомиться с «новой» коллекцией, которая демонстрировалась тут же – на двери павильона, подставленные всем ветрам, колыхались выцветшие на прошлогоднем солнце мятые плащи и куртки.
Но в павильон Дубко все-таки зашел. Продавец нырнул вслед за ним и, потирая покрасневшие озябшие руки, уставился на Василия Васильевича в немом ожидании.
– Да мне только посмотреть, – объяснил Дубко, озираясь.
– Последняя коллекция, – напомнил продавец.
– Да мне все равно.
– Тогда зовите, если что.
– Да, я тут сам как-нибудь.
Продавец вышел. Стены тут же зрительно раздвинулись в разные стороны – внутри павильона сложновато было находиться двум взрослым людям одновременно. Все стены были увешаны верхней одеждой, она же, только в сложенном виде и упакованная в прозрачный полиэтилен, лежала на полу в виде округлых тюков. На расстоянии вытянутой руки от входной двери болтался кусок старого бархата черного цвета, когда-то, очевидно, служивший шторой. Дубко понял, что за шторой располагается примерочная, а там наверняка на полу лежит картонка, чтобы клиенту было комфортно стоять на стылом полу без обуви. «Ничего не меняется, – подумал Василий Васильевич. – Ни-че-го».
