На следующий день, вскоре после полудня, мы вернулись в Норидж. Была суббота, шестое июля. Несмотря на то что в самом скором времени мы намерены были возвратиться в Лондон, я полагал необходимым написать Пэрри и сообщить ему о своей встрече с леди Марией. День вновь был базарным, продвигаться верхом по многолюдным улицам оказалось весьма затруднительно, и я вздохнул с облегчением, когда мы наконец прибыли на площадь Тумлэнд и перед нами возникли величественные очертания собора.
— Вот мы и дома, — изрек я, подъехав к воротам «Девичьей головы».
— В Норидже я не чувствую себя дома, — проворчал Николас. — Когда мы отправимся в Лондон?
— Возможно, в понедельник. Завтра я хочу съездить на ферму к родителям Тоби и узнать, почему он молчит. Возьмем с собой Барака, он хорошо поладил с Локвудом.
— В отличие от меня, — усмехнулся Николас. — Не переживайте, ваш драгоценный Тоби тоже меня терпеть не может.
— Заодно отвлечем Джека от выпивки, — вздохнул я. — Надеюсь, в наше отсутствие он не слишком усердно накачивался пивом.
— Сомневаюсь, что у него имеются для этого возможности, — пожал плечами Николас. — По-моему, Барак уже на мели.
Внезапно Овертон указал на пышно украшенные ворота, ведущие во двор собора:
— Глядите-ка, кто там стоит! Разве это не Саймон Скамблер?
И в самом деле, у ворот стоял Скамблер собственной персоной, в рваных штанах и грязной рубашке. Горячо размахивая руками, он упрашивал о чем-то облаченного в стихарь пожилого священника. Тот в ответ отрицательно покачал головой. Саймон испустил горестный стон и бросился по улице прочь. Повозка, груженная шерстью, едва не задела парнишку, возница призвал на его голову все возможные проклятия. Кто-то громко расхохотался. Я направил лошадь к священнику, собиравшемуся вернуться на церковный двор.
— Сэр! Прошу вас, подождите! — окликнул я его.
Священник повернулся и замер в воротах, ожидая, когда мы подъедем. Он был невысок ростом, хорошо упитан и совершенно лыс, если не считать бахромы седых волос, обрамлявшей голую макушку. Лицо его светилось добротой и приветливостью.
— Чем могу служить вам, джентльмены? — осведомился он.
— Этот мальчик, с которым вы только что разговаривали… Я его знаю.
— Вы говорите о Грязнуле Скамблере? — В глазах священника мелькнуло беспокойство. — Надеюсь, он не натворил ничего противозаконного?
— Нет. Но он — важный свидетель в деле, которое я расследовал.
— В том самом деле? — со вздохом спросил он.
— Вот именно, — подтвердил я справедливость его догадки. — Позвольте представиться: сержант юриспруденции Мэтью Шардлейк.
— Каноник Чарльз Стоук, к вашим услугам. Скамблер прежде был моим учеником в церковной школе.
— Насколько мне известно, сейчас он лишился крова.
— Увы, у этого мальчика нет ни дома, ни работы, — устало проронил Стоук. — Он приходил узнать, не примем ли мы его в церковный хор. Мне пришлось ответить отказом.
— Понимаю. Вам известно о нем что-нибудь еще?
— Лишь очень немногое. — Каноник Стоук испустил тяжкий вздох. — Родители его были бедны. Отец работал трубочистом. Мать умерла, когда Саймону едва исполнилось десять. Он был смышленым мальчонкой, и к тому же голос его и в детстве был хорош, а после ломки стал еще лучше. Мы с радостью приняли его в хор. Но, как это ни печально, Скамблер вел себя неподобающим образом… — Священник сокрушенно покачал головой. — Это за пределами моего понимания… Все, что касалось музыки, он схватывал на лету, да и читать научился без труда. Зато другие, самые простые вещи ставили его в тупик. Дисциплины Саймон просто не признавал. — Взгляд старика был исполнен искренней грусти. — Я не хочу сказать, что Скамблер был непослушным, он просто не умел соблюдать правила. Сколько ему ни твердили, что во время пения нельзя размахивать руками, он не оставлял этой привычки. Я пытался отучить его болтать во время уроков и церковных служб, но не достиг успеха. А уж о том, чтобы Саймон пел только тогда, когда это требуется, нечего было и думать.
— Да, у этого мальчика добрая душа, но он совершенно неуправляем, — кивнул я.
— Вижу, сэр, вы успели хорошо его узнать. Увы, Саймон из тех, с кем не сладишь ни кнутом, ни пряником. Другие дети и даже некоторые учителя изводили его насмешками. Скажу откровенно, мы с ним замучились и, когда ему исполнилось тринадцать, исключили Скамблера и из школы, и из хора. К тому же он никогда не проявлял ни малейшего интереса к христианской вере.
— Уйдя из школы, Саймон стал помогать отцу?
— И на этом поприще преуспел еще меньше, — грустно улыбнулся старый каноник. — С ним вечно случались неприятности: то в трубе застрянет, то перепачкает сажей всю хозяйскую мебель.
— Поэтому его и прозвали Грязнулей, — подхватил я.
— В прошлом году его отец умер. Саймон пытался устроиться на работу, но, насколько мне известно, нигде долго не задерживался. После смерти отца его приютила тетка. — Стоук вновь испустил тяжкий вздох. — Как я понимаю, горячая сторонница религиозных нововведений. Увы, по словам Саймона, на днях она прогнала его из дома.
