— Я уже говорил мастеру Шардлейку, что считаю своим долгом хорошо выполнять любую порученную мне работу, — пробормотал он, глядя в пространство. — Уверен, ты, Николас, при первой же возможности присоединишься к нашим врагам. Что касается Джона Болейна, то мне наплевать, справедливо его осудили или нет. Этот тип прежде всего землевладелец и джентльмен, а значит, относится к числу наших недругов. Очень жаль, что ваше расследование повлекло за собой смерть двух простых людей. Впрочем, не сомневаюсь: для вас это мелочь, не стоящая внимания.
— Вы считаете, что Джон Болейн не заслуживает справедливости? — спросил я.
— Мы все заслуживаем справедливости. Но за спиной большинства из нас не стоит леди Елизавета, и нам нечего рассчитывать на помилование. — Свесившись с лошади, он наклонился ко мне. — Здесь, в лагере, есть крестьяне из Бриквелла. Некоторые из них видели вас на поле, когда били голубей Вайтерингтона, и приняли за члена Комиссии по огораживаниям. Один из этих людей спросил меня, что вы тут делаете и почему не носите мантию. Я объяснил, что капитан Кетт к вам благоволит. Но, мастер Шардлейк, боюсь, вы недооцениваете его прозорливости.
Мы спустились с холма. Входя в Епископские ворота, я заметил висевший на них листок — очередное воззвание протектора Сомерсета. Я надеялся, что в тексте его сообщается о скором прибытии комиссии, однако там говорилось о награде, ожидающей всякого, кто сообщит имена предателей, подстрекающих народ к мятежу. Я невольно нахмурился. Это воззвание никоим образом не свидетельствовало о том, что протектор сочувствует повстанцам.
Оказавшись на Холм-стрит, между высокими стенами, ограждавшими кафедральный собор, и столь же высокими стенами Большого госпиталя, мы убедились, что нищие по-прежнему сидят на земле рядом с плошками для сбора милостыни. На тротуаре стояла компания молодых людей, отпускавших шуточки и громко хохотавших. В центре я заметил крепко сбитого мужчину постарше, с каштановой бородой. Лицо его было мне знакомо.
— Глядите-ка, Воувелл! — воскликнул Барак.
— Да, — кивнул я. — Надо перемолвиться с ним словечком. Доброе утро, мастер Воувелл! — приветствовал я Майкла, приближаясь.
Перемены, произошедшие в моей наружности за последние несколько дней, были столь разительны, что я полагал, бывший управляющий Рейнольдса меня не узнает. Однако я ошибался.
— Адвокат Шардлейк, вижу, вы снова на свободе! — ответил он.
— Мы живем в лагере повстанцев, — сообщил я.
— И нас отпустили под честное слово, — добавил Николас. — По крайней мере, меня.
— А вы? — обратился я к Воувеллу. — Вы оставили лагерь?
— Конечно нет! — Майкл гордо вскинул голову. — Мне осточертел не только мой прежний хозяин, но и порядки, царящие в нашей стране.
Мне вспомнился вечер, когда я увидел его в трактире «Голубой кабан», разговоры о близящемся восстании. Да, этот человек уже давно носил в сердце своем горечь и обиду.
— Такие упыри, как твой прежний хозяин, выпили немало нашей кровушки! — вступил в разговор тощий юнец с полыхающими яростью глазами. — Землевладельцы притесняют крестьян, а богатые купцы не дают вздохнуть городским беднякам.
— Вы видели дом Сотертона? — осведомился Воувелл.
— Нет.
— Сотертоны — одна из богатейших семей в Норидже. Дом их находится на Сент-Эндрю-стрит. Стены из кремния, отделанного так, что он выглядит ровным, как кирпич. Просто чудо какое-то. Страшно подумать, сколько времени и усилий потратили на это несчастные каменщики, вынужденные трудиться за гроши.
Мне вспомнился Эдвард Браун, его руки, покрытые мозолями.
— Вы намерены посетить вашего клиента Джона Болейна? — негромко спросил Воувелл, наклонившись к моему уху.
— Да. И его жену тоже, если она по-прежнему живет в Норидже.
— Что ж, не забывайте, что эта семейка — настоящее гадючье гнездо, — пожал он плечами. — В особенности старый Рейнольдс и его внуки.
— Идем же, Майкл, — окликнул Воувелла один из его молодых приятелей. — Иначе опоздаем на рынок.
Воувелл пристально взглянул на меня, кивнул на прощание и поспешил прочь.
Мы оказались на площади Тумлэнд. Ворота богатых домов были плотно закрыты, ворота собора тоже. Слуги, вечно спешившие по своим делам, куда-то исчезли. Однако бедно одетых людей стало намного больше, и некоторые из них приобрели вид гордый и уверенный. Какой-то человек, проходя мимо особняка с закрытыми ставнями, крикнул во весь голос:
— Берегитесь, богатые купцы! Скоро мы до вас доберемся!
— Теперь понятно, почему отцы города пошли на переговоры с Кеттом, — заметил Барак, запустив руку в бороду. — Боятся, что в противном случае их власти придет конец. — Он взглянул на меня. — Как вы думаете, откуда взялись деньги, которые вчера раздавали в лагере?
— Не сомневаюсь, что значительную часть этих денег изъяли у жителей богатых особняков и поместий.
— Попросту говоря, украли, — поправил меня Николас.
Мне вспомнилась встреча с Саутвеллом, выходившим из церкви Святого Михаила, однако я счел за благо промолчать.
