Вместе с прочими обитателями лагеря, непригодными для битвы, — стариками, женщинами, ранеными, пострадавшими во время штурма Нориджа, — я направился к гребню холма. Барак, подойдя ко мне, сообщил, что Джозефина с ребенком остались в своей хижине; Джозефина, снедаемая тревогой за Эдварда, не хотела показываться на люди. Стоя на вершине, мы наблюдали, как вниз, сверкая шлемами, пиками и алебардами, стекает бесконечная живая река. Я увидел отряд, возглавляемый Гектором Джонсоном. За людьми следовали повозки с пушками, оставлявшие на дороге глубокие борозды; Саймон был среди тех, кто подбадривал выбивавшихся из сил лошадей. За пушками появилась группа всадников, вооруженных пиками. Впереди ехали братья Кетт и Джон Майлс; на лицах всех троих застыло суровое сосредоточенное выражение. Повстанцы громогласно приветствовали их. Людской поток не иссякал, хотя, по моим подсчетам, вниз спустилось уже не менее тысячи человек. Оказавшись у подножия холма, повстанцы занимали указанные им позиции на берегу и замирали в ожидании.
На вершине мы простояли почти весь день. Никаких признаков приближавшейся армии по-прежнему не наблюдалось. Устав от ожидания, я на какое-то время задремал. Меня разбудила Джозефина, поднявшаяся на гребень с Мышкой на руках. Я сообщил ей, что пока ничего не произошло, и она вернулась в хижину. Я вновь погрузился в дрему, из которой меня вывел бесцеремонный толчок. То был Барак, указывавший на дорогу, по которой во весь опор мчался верхом мэр Кодд в сопровождении нескольких повстанцев. Они пересекли Епископский мост и въехали в распахнутые городские ворота. Мы с Джеком недоуменно переглянулись.
Вечером этого дня в лагере появился Эдвард Браун, пришедший лишь затем, чтобы успокоить жену, а потом вновь вернуться в город. Усевшись на пороге хижины, он обнял прильнувшую к нему Джозефину и приступил к рассказу о событиях, произошедших сегодня в городе:
— Прошлым вечером я проскользнул в Норидж с северной стороны, стена там во многих местах обвалилась. Наши люди собирались в богатых домах, хозяева которых дали из города деру. Мы ждали всю ночь и все утро. Наконец, вскоре после того, как церковные колокола пробили полдень, мы увидели на дороге клубы пыли. Это и была армия. Не меньше пяти сотен солдат в полном вооружении. Устрашающее зрелище, доложу я вам. Думаю, примерно такое же войско было брошено и против повстанцев из Оксфордшира. Они остановились где-то в миле от Нориджа и направили к воротам Святого Стефана посольство — какого-то человека в расшитой золотом мантии и еще нескольких, одетых попроще.
— Очередной королевский посланник? — осведомился я.
— Вроде того. Началась канитель, которая тянулась несколько часов подряд. Посланник, понятное дело, требовал, чтобы город был сдан без боя. Но Августин Стюард, который вышел ему навстречу, заявил, что решение о сдаче Нориджа может принять лишь мэр Кодд.
— Мне казалось, его держат под стражей во дворце графа Суррея, — заметила Джозефина. — Говорят, бедняга так напуган, что даже малость повредился в рассудке.
— Это чистая правда. Тем не менее мэра доставили в Норидж, чтобы он дал согласие сдать его, — усмехнулся Эдвард. — В общем, все шло именно так, как мы того хотели. По нашим планам армия Нортгемптона должна войти в город, который станет для нее ловушкой.
— Мы видели, как Кодд скакал в Норидж, и никак не могли взять в толк, зачем он там понадобился, — сообщил Барак.
— Кодд, разумеется, не стал чинить армии никаких препятствий. Августин Стюард вышел вперед и вручил Нортгемптону — низкорослому рыжебородому замухрышке — меч, символ городской власти. Рядом с Нортгемптоном стоял молодой граф Шеффилд и отчаянно задирал нос. Про него рассказывают жуткие вещи: якобы он так избил свою любовницу, что она осталась изуродованной навеки. Ясное дело, после этого Шеффилд прогнал бедную женщину прочь. Но так или иначе, армия въехала в городские ворота. Я своими глазами видел этих итальянцев, о которых ходило столько разговоров. Их было несколько сот, и все они вырядились так, словно собрались на праздник, а не на войну: яркие дублеты с разрезами, чтобы видны были белые рубашки, а на шлемах — павлиньи перья. Но честно скажу, в седле они держались ловко. Ну а вслед за ними ехала наша норфолкская знать, решившая, что теперь можно ничего не бояться. — В голосе Эдварда послышалось откровенное презрение. — Сэр Джон Клир, сэр Генри Бедингфелд, сэр Ричард Саутвелл.
— Саутвелл? — переспросил я.
Мои предположения оказались верными. Он действительно вернулся в город вместе с армией.
— Ну да, куда же без него, — усмехнулся Эдвард. — Сэр Ричард ведь близок к Тайному совету и после смерти старого герцога стал чуть ли не самым важным человеком в Норфолке. Кстати, именно он внес меч в городские ворота, шествуя перед Нортгемптоном.
