— Когда я был таким, как ты, в Англии процветало католичество, и, поверишь ли, в жизни моей был период, когда я считал себя ревностным католиком. Потом наступило время перемен: король Генрих требовал, чтобы один год мы веровали так, а другой иначе. Нынче настала эпоха ревностных протестантов. Твоя тетя уверена, что слово истины можно услышать лишь в церкви, которую она посещает. Но чем эта церковь лучше всех прочих? — улыбнулся я. — Ты обладаешь добрым нравом, Саймон, и сроду никого не обидел. Уверен, это тебе зачтется. Знаешь, даже если адское пламя существует, нет человека, который заслуживает его меньше, чем ты, — добавил я, коснувшись рукой его плеча.
— Спасибо, мастер Шардлейк, — едва слышно пробормотал парнишка. — Надеюсь, вы правы.
Я неспешно вернулся к своей хижине. По пути я заметил нескольких человек, копавших очередную выгребную яму; к моему удивлению, среди них был Питер Боун.
Завидев меня, он слегка прищурился и кивнул:
— Да ниспошлет вам Господь доброго дня, адвокат Шардлейк. Как видите, я вновь выполняю обязанности землекопа.
Голос его звучал приветливо, однако в нем ощущалась некоторая настороженность, впрочем теперь, когда на нас обоих лежало подозрение в предательстве, в этом не было ничего удивительного.
— А я думал, вы сейчас занимаетесь военной подготовкой здесь или в Норидже.
— Где уж мне, хромоногому, воевать, — пожал он плечами и вытер со лба пот. — Все, что мне остается, — махать лопатой.
— Что ж, по крайней мере, вы будете в безопасности, — заметил я. — А работа землекопа чрезвычайно важна и необходима. Благодаря тому что в лагере достаточно выгребных ям, нам удалось избежать заразных болезней.
— Может, оно и так, — пробормотал Питер, пристально глядя на меня. — Но я предпочел бы сражаться. Теперь, когда я лишился и сестер, и своего дела, мне незачем дорожить жизнью. — В глазах его неожиданно вспыхнули гневные огоньки. — Возможно, если мы победим, протектор согласится выполнить наши требования. Тогда у всех нас появится надежда.
— Возможно, так оно и будет, — не стал спорить я.
Питер отошел в сторону и вновь взялся за лопату.
На следующий день — а то был последний день июля — гроза так и не разразилась. Небо по-прежнему было затянуто тучами, жара и влажность стали еще невыносимее. Я проводил время в обществе Барака, без конца твердившего о своем желании сражаться; как и всем прочим, нам оставалось лишь ждать грядущей битвы. В то утро те, кому предстояло вступить в бой, принимали Святое причастие по новому английскому обряду; преподобный Коннерс служил у Дуба реформации, а прочие священники — в других местах. Преподобный Коннерс вызывал у меня симпатию; можно было не сомневаться, что, причащая повстанцев перед сражением, он рискует навлечь на себя серьезные неприятности со стороны церковных властей. Наблюдая, как он причащает людей, многим из которых предстояло погибнуть еще до наступления нового дня, я был поражен искренностью и глубиной его религиозного чувства. Среди тех, кто стоял в очереди, я заметил Нетти и Гектора Джонсона. Барак последовать их примеру не пожелал — равнодушие к религии, присущее моему другу смолоду, не изменило ему и сейчас.
Сам я последний раз причащался давным-давно и ни разу не делал этого по новому обряду. В последние годы правления старого короля соблюдать правила приходилось из политических соображений, дабы продемонстрировать свое благочестие. Ныне я ощутил, как душа моя возвращается в прошлое, в пору детства и юности, когда я не был еще убежденным протестантом, но, как и все в ту пору, незыблемо верил в догматы католической церкви. Мне припомнились те далекие светлые времена, когда, принимая облатку, тело Христово, я чувствовал, что таинственным образом воссоединяюсь с Богом. Нахлынувшие воспоминания немало удивили меня; мне казалось, что, став свидетелем бесчисленных злодеяний, творимых как протестантами, так и католиками во имя Божие, я безвозвратно утратил религиозное чувство. Но сегодня, подчинившись внезапному порыву, я присоединился к очереди ожидавших причастия. Мысль о том, что я не принадлежу к числу людей, которым сегодня предстоит рисковать жизнью, заставила меня вспыхнуть от стыда; тем не менее я остался.
Настал мой черед, и преподобный Коннерс подал мне хлеб и вино со словами:
— Тело Господа нашего Иисуса Христа дается тебе во исцеление души и тела для жизни вечной. Кровь Господа нашего Иисуса Христа, пролитая за тебя, дается тебе во исцеление души и тела для жизни вечной.
И вновь, как прежде, я ощутил таинственное единение с Небом. Преподобный Коннерс кивнул мне и улыбнулся светло и радостно. Я поспешно отошел, дабы не задерживать других. Чувство, посетившее меня на мгновение, исчезло, успев, однако же, оставить в моей душе неизгладимый след.
