Плоть под моими руками начала затягиваться. Кровь уже не лилась так сильно, сочилась тонкой струйкой. Ветки перестали скрестись, забились глубже, будто поняли, что им не удастся выйти наружу. Лерис был бледен, очень бледен, но кожа больше не отливала зеленцой.
Мои ноги подгибались от слабости, голова раскалывалась от боли, а из носа продолжала течь кровь. Я размазала её по лицу, едва не падая на пол. Светловолосый дружинник подхватил меня под мышками, а старший неверяще прошептал:
– Чудеса! Почти затянулись…
Князь вскинул руку, не открывая глаз, и схватил меня за плечо. Хватка была совсем слабой, но вовсе не походила на дружеское похлопывание или объятие любовника. Он догадался.
В тот же миг вернулся Нилир. За ним спешно влетел Смарагдель – я впервые видела его так близко в человеческом обличии. Нечистеца выдавали только горящие изумруды глаз да странный оттенок кожи.
Смарагдель удостоил меня беглым взглядом и озабоченно склонился над князем. Нилир остался в дверях, хмурый и встревоженный.
Пальцы лесового пробежали по закрывшимся ранам Лериса. Теперь я заметила, что заострённые ногти Смарагделя были тёмными, почти чёрными.
– Это ты сделала? – проскрипел он, указывая на раны, которые теперь выглядели так, словно с момента ранения прошёл по меньшей мере не один день. Я кивнула, ещё сильнее обмякая в руках дружинника. Он перехватил меня поудобнее, но будь я бодрее, пнула бы его локтем под дых, чтобы не стискивал так двусмысленно мою талию.
– Всё она сделала, – вдруг разлепил губы князь. Он открыл глаза и сощурился, показывая на меня. – Она привела солдат.
Воцарилось гнетущее молчание. Я открывала и закрывала рот, не в силах произнести ни звука. Да и что я могла сказать? Глупо оправдываться? Врать?
– Но и спасла тебя, – выдавила я.
Князь произнёс то, что я и ожидала. Не ожидала только, насколько больно будет слышать это от него. Наверное, не больнее, чем получить одиннадцать ударов ножом.
– Вон из терема.
– Князь, прикажете отправить в острог? – с едва скрываемым восторгом спросил белобрысый, прижимая меня ещё крепче и почти с вожделением.
– Нет, – мотнул головой Лерис и глотнул какого-то пахучего зелья из чарки, предложенной лесовым. Проглотив, он поморщился, но стал выглядеть немного лучше. Я смотрела, как на его лицо возвращается румянец, и понимала: я рада, что моя затея не удалась, что он жив. – Гоните суку прочь.
Тут же мне заломили руки и грубо вытолкали в коридор. Перед глазами темнело, в голове взрывались шутихи, и от второго толчка я просто неуклюже повалилась на колени, а потом и вовсе осела на пол. Нилир подхватил меня на руки – грубовато, но всё же я была ему благодарна, что решил не тащить волоком.
– Я предупреждал его, чтобы не доверял вражьей девке, – буркнул воевода, обращаясь не то к дружине, не то ко мне. – Но ты спасла его. Зачем?
Я промолчала. Мне было стыдно признаваться в том, что мёртвый князь, князь-чудовище стал мне дорог.
Наверное, я надолго потеряла сознание, потому что очнулась уже даже не на княжьем дворе, а где-то на улицах посада. Меня накрыли кафтаном, но ноги и руки замёрзли до синевы. Кое-как я поднялась и побрела к первой попавшейся избе, со злым наслаждением думая, что заслужила что-то хуже.
Это было странно: так быстро прийти в себя после одиннадцати ударов ножом. Моё тело будто бы удивлялось вместе со мной и никак не могло взять в толк, как раны в одночасье превратились в затянувшиеся шрамы, одни из многих, что рассекали мою кожу белыми линиями.
Ворожба Ивель была чем-то сродни лесной нечистецкой воде, которую зимой, понятное дело, нельзя было достать: не спал Смарагдель, зато ручьи сковало льдом.
Жалел ли я о том, что изгнал ворожею? О нет, нисколько. Врагам не место под моей крышей, но злиться я мог только на себя и свою глупую доверчивость: неужто жизнь ничему меня не научила? Мне хотелось верить, что эта ошибка была последней.
Нилир и Огарёк берегли меня так, будто я по-прежнему был ранен, но я шипел в ответ на их опеку: не время строить из себя болезную барышню. Я много думал – обо всём, что происходило вокруг, и чаще всего думал, гуляя на рассвете по двору. Бок ленивого солнца уже показался над верхушками леса, позолотив купола святилищ, как вдруг в ворота въехал всадник.
– Снова ты, Канюк! – расхохотался я, мигом узнав сокола. – Зачастил! Или считаешь Горвень своим домом?
Канюк спрыгнул со своего роскошного коня и коротко поклонился мне – чтя традиции, а не выказывая уважение. Чешуйки на его щеке загадочно мерцали в утреннем свете, да и наряд переливался: даже морозы не заставили его надеть что-то более скромное.
– Мой дом куда изящнее твоего, да и хозяйка красивее рыжего мужлана в шрамах.
Мимо нас прошёл псарь, сонно почёсываясь, и бросил на Канюка неодобрительный взгляд.
– Полагаю, ты выплеснул яд. С чем прилетел ни свет ни заря? Вряд ли ты так же пристрастился к утренним прогулкам, как я.
Конюшие уже спешили к Канюку, взяли коня под уздцы и повели в княжеское стойло.
