– Чего стоишь столбом, девка! – крикнул мне Нилир. – Готовь свои травы да отвары, даром ты ворожея, что ли?
Дружинники скинули с кровати двух мёртвых солдат, стащили покрывало и положили на него Лериса. Я не могла смотреть в его побледневшее красивое лицо, но когда увидела его раны, мне стало ещё хуже. Мне показалось, что вокруг ран расползаются зеленоватые пятна, а в самих ранах что-то шевелится. Меня замутило.
– У меня ничего нет, – только и смогла выдавить я. Судя по поведению Нилира, он не понял, что это я привела солдат. Не знал, а может, сейчас для него это не имело никакого значения.
Они с дружинниками взвалили раненого на плечи и двинулись к двери. Я отступила, сдавленно всхлипнув. В тот момент я разрывалась от двойной ненависти: к князю и к себе самой. В опочивальне пахло кровью и фейдером.
Лериса отнесли в соседнюю светлицу, но не ту, где жила я. Здесь стоял широкий стол, а на полках громоздились книги в драгоценных переплётах, шкатулки и бутылки. Сквозь большие окна в светлицу заглядывала Серебряная Мать. Нилир приказал положить князя на стол и зажечь свечи.
– Я пошлю за лекарем, – прохрипел воевода, глядя на меня. – А ты делай всё, на что способна, девка. Иначе терем снова станет твоей тюрьмой.
Мне хотелось сказать ему, что не в его власти решать, чем станет для меня терем, но вовремя осеклась: Огарёк болен и слаб, Лерис на краю гибели, так что, скорей всего, именно Нилир остался за главного.
– Сам-то куда? Не уходи, – попросила я, заметив, что и воевода двинулся к выходу.
– За Смарагделем, – бросил он через плечо и ушёл, оставив меня с Лерисом и четырьмя дружинниками.
– Зажми чем-нибудь рану! Вон ту, на груди! – истошно выкрикнул младший дружинник, безбородый, с пшеничными волосами.
Его старший товарищ оторвал кусок рубахи князя и принялся прижимать к ране, но кровь моментально пропитала ткань.
– Он умрёт раньше, чем Нилир приведёт Смарагделя, – прохрипел третий дружинник. Его слова будто отрезвили меня. Я стряхнула оцепенение и кинулась к князю. Едва я дотронулась до него, моё тело проняла необъяснимая дрожь, чем-то напоминающая странное чувство, которое возникало, когда я пыталась ворожить над умершими от Мори. Что-то во мне откликнулось на неслышный зов и потянулось навстречу. Я твёрдым движением отвела руку дружинника и убрала ткань. Тут же кровь хлынула сильнее, но меня поразило другое: внутри раны действительно что-то шевелилось, что-то, чего не могло быть у человека. Ветки. Стебли. Переплетались, взбухая почками, алые от крови.
Мне бы закричать, испугаться и не трогать его до прихода лесового – того требовал разум, но моё сердце, моя душа потянулись к нему – к раненому князю, к князю-чудовищу. Теперь я видела: он не человек, не вполне человек, что-то странное, чуждое живёт под его кожей и рвётся наружу.
Я глубоко вдохнула и наложила обе руки на рану. Тут же ветки забились, извиваясь по-змеиному, зацарапали мне ладони. Кровь толчками текла по груди князя, кожа казалась то зелёной, то обычной, и я не могла понять, действительно ли это происходит или так кажется из-за лунных бликов, падающих из окна.
Дружинники отступили, но недалеко, так, чтобы помочь мне, если потребуется. Двое ушли вниз за помощью, двое остались со мной, но скорее мешали своим присутствием.
Я пыталась отстраниться от тёплой крови, струящейся между моих пальцев, от ощущения уходящего времени. Ворожба зарождалась в моей груди и текла по рукам, к ране Лериса.
Зачем я вернулась? Почему не сбежала, едва привела в терем солдат? Я ведь до последнего момента правда хотела, чтобы князь Лерис Гарх был мёртв. И сейчас, наверное, часть меня хотела этого: умри он, всё стало бы куда проще. Остальные князья набросились бы на обезглавленное Холмолесское княжество, и думать забыв о Царстве. Я хотела отомстить за пленение, за ту пощёчину, за резкие слова, но прежде всего – спасти своё родное Царство. Я знала, Лагре хотел бы того же – чтобы не было грозного мёртвого князя, чтобы Княжества покорились воле царя и не готовили ответного вторжения. Да, я понимала, что не все действия Сезаруса достойны восхищения, Княжества могли бы дать отпор и без самозваного князя Лериса Гарха, но именно его напор и сговор со степняками обернулись угрозой для Царства.
Лерис Гарх был неудобным, непокорным, неправильным, и я до сих пор искренне считала, что лучше бы ему умереть.
Моё лицо стало мокрым: от слёз и крови, привычно хлынувшей из носа от ворожбы. Кто-то – наверное, младший дружинник – сунул мне платок, но я не могла отнять ладоней от раны Лериса. Ветки внутри его груди неистовствовали, стремились наружу, раздирая мою кожу в кровь, но я не убирала рук.
Ворожба кипела во мне. То, чему я долго училась, стало вдруг восприниматься как естественная часть меня, и эта часть откликалась на кровь князя, на то страшное и нечеловеческое, что рвалось из его груди. Раньше я подозревала, что ворожба тянется к мёртвым от Мори из-за того, что Морь тоже была в своём роде ворожбой, но тут связь была ещё сильнее. Ворожба откликалась на живую нечистецкую кровь.
