Тхен покачал головой. Слова его прозвучали отрывисто и сухо, казалось, будто сама мысль о гонцах-соколах ему неприятна. Вокруг шатров шумно гуляли подвыпившие степняки, и в самих шатрах продолжались развлечения. Я внимательно присматривался, прислушивался и принюхивался, так же, как Рудо, но ничего подозрительного заметить не смог. Пёс тоже скоро успокоился, решив, видимо, что ему почудилось. А может, привык к шуму и местным запахам.
– Скоро поеду к себе, – сказал я Алдару. – Хорош твой праздник, но дольше сидеть не могу, извини. Напоследок просить хотел.
– О чём?
– Твои воины хорошо помогли моим. Царское войско – вернее, те, кто выжил после нашего удара – отошло обратно на Перешеек. И я подумал: хорошо бы погнать их дальше, до самого их вонючего Царства. Они кичатся своим краем, но я как-то раз бывал там, и знаешь что, Алдар? Если отхожее место украсить цветами, оно не перестанет быть отхожим местом.
Тхен удивлённо посмотрел на меня, а потом громко расхохотался. Я посчитал это хорошим знаком: если собеседник смеётся, значит, ты сможешь добиться от него того, что тебе нужно.
– Что, правда хочешь снова воспользоваться моими всадниками? – спросил он, отсмеявшись и пощипав пальцами глаза, на которых выступили слёзы. Костры рисовали на лице Алдара резкими красными мазками, и я чётко видел оспины на левой щеке. Быть может, его тоже тронула Морь? Добралась ли она до степей?
– Хочу, – ответил я и отставил пустую миску, в которой мне подавали терпкий травяной взвар. – Изгоним царских тварей раз и навсегда, так, чтоб неповадно было даже смотреть в сторону Княжеств, и поставим условия: для торговли и прочих мирных целей приезжайте сколько угодно, только оружия с собой не берите. Если закуётесь в железо или поскребётесь к нам со своими сказками о Милосердном и живых мертвецах – сами станете мертвецами, да такими, каких ни один Милосердный не поднимет.
Кулаки мои сами собой сжались. Я думал о том, что царь, быть может, в эту самую минуту совещается со своими командующими и снаряжает новые войска, гораздо более многочисленные, чем тот отряд, который возглавлял Раве, друг Ивель.
Невольно я вспомнил о вражьей девке-ворожее, оставшейся в тереме. Наверное, я был слишком мягок – не пленил больше никого, кроме неё, хотя следовало бы. Следовало бы и гнать этого Раве по ледяной воде до тех пор, пока доспехи не утащат его на дно, но тогда я посчитал, что позорнее ему вернуться живым, когда почти весь отряд перебит. А Ивель… Нежданно-негаданно я наткнулся на престранную девицу, невесть как оказавшуюся в армии. Мне явственно казалось, что она ещё принесёт мне пользу. Может, это Господин Дорог толкнул её на одну со мной тропу?
Алдар задумчиво жевал.
– Ты обещал оплатить эту услугу моим воинам. Обещал меха, жемчуга и женщин. Пока что ничего из этого мои люди не получили. Но жаждут всеми телами и душами. Видишь, как они танцуют? Видишь, сколько в них страсти и жажды жизни? – Алдар махнул рукой в сторону, где вокруг костра, обнявшись, танцевали поджарые степняцкие воины, хмельные до того, что путались в ногах друг друга и выкрикивали что-то нечленораздельное. Если бы я был так же пьян, как они, принял бы их за нечистецей, вдруг очнувшихся от сна раньше времени.
Я хмыкнул.
– Ты хочешь взять всю тушу быка, позарившись на его золотые рога. Не всё сразу, Алдар. Ты получишь плату, едва мы разберёмся с царскими. «Разберёмся» – значит навсегда. Чтобы ни один воин в железе не смел ступать на княжеские земли и ни один проповедник не смел заикнуться о новой вере. Тогда-то твои воины получат и шкуры, и камни, и тех женщин, которые сами захотят с ними лечь.
– Помнится, договор был немного иной. – Тхен сдвинул брови, но я не боялся его. На свадьбе мне ничего не сделают, иначе брак, по степняцким поверьям, будет бездетным. – Мы не хотим подачек. Мы всё возьмём сами. Притом – вдвое больше обещанного, раз ты просишь решить твои беды во второй раз. Но сейчас уже правда поздно. Раз ты спешишь – мчись под крышу своего терема, князь. Мчись.
Я посидел ещё немного, нарочито медленно доедая кусок хлеба, чтобы не выглядело так, будто тхен меня прогнал, а я струсил и убежал по первому слову. Лишь когда от лепёшки осталась одна горелая корка, я демонстративно кинул её себе под ноги, свистнул разомлевшего Рудо, вскочил ему на спину и кинулся прочь под восхищённое гиканье степняцких мальчишек.
Мне не спалось, опочивальня казалась слишком холодной, слишком тёмной, слишком пустой… Мне то хотелось лечь и замереть, то сорваться, вскочить на пса и мчаться во весь опор, сам не зная куда. Голова наливалась невыносимой тяжестью, в груди снова что-то царапало, и в кончиках пальцев иногда зудело так, словно вместо ногтей хотели проклюнуться звериные когти.
На рассвете в дверь постучали – сперва осторожно, будто проверяя, сплю я или нет, а заслышав мои шаги, заколотили громче.
– Извини за беспокойство, князь, – послышался голос Нилира.
