Он снова схватил меня, я, кажется, даже вскрикнула. Ноги совсем не держали меня, ворожба испила все мои силы, и гнев князя пугал до дрожи, но утешало меня одно: письмо, отправленное с мальчишкой-воробьём. Князь тряхнул меня, перед глазами закружилось, замелькало, а потом я потеряла сознание.
Кто-то принёс меня в опочивальню, в которой я ещё ни разу не была. Одна из стен была покрыта мхом и ростками папоротников, скрученными, как сахарные рогалики у лоточника. Здесь пахло лесом: терпко, свежо и дико.
Я отёрла краешек рта и посмотрела на свою руку. Крови не было. Меня переодели в чистое платье, красивое и свободное, волосы расчесали и вновь заплели в косу. Я нахмурилась: такая забота меня насторожила, особенно после того, как князь… что сделал князь? Избил меня? Я ничего не помнила, но сейчас мне на удивление было гораздо лучше.
Дотянувшись до столика, я налила себе сладкого липового настоя из кувшина. Под тряпицей нашлись и калачи, посыпанные сушёной клюквой. Я отломила кусочек и задумалась.
Тело ещё было слабым после ворожбы. Определённо, ворожба отнимала у меня много сил, откусывала меня по кусочку, и после каждого нового раза я чувствовала себя хуже, чем после предыдущего. Что будет со мной, если я продолжу? Быть может, я делала что-то неправильно, черпала из себя больше, чем могло дать моё тело. Но у меня не было наставника, не было учителя, а Ферн только подталкивал меня к чему-то, о чём сам знал мало, и смотрел, пройду ли я по тонкой доске или свалюсь в бурлящую реку. Наверное, скоро я оступлюсь.
Осторожно поднявшись и потянувшись, я подошла к оконцу, закрытому золотистыми стёклышками в частом переплёте. Солнце садилось: круглое, красное, пожаром плясало на луковках святилища Золотого Отца.
Дверь скрипнула, я отпрыгнула от окна и запоздало поняла: меня нарядили в красивое платье, но ничего, чем я могла бы защититься, у меня не было. Единственное, чем я могла бы постоять за себя в опасности, это ослабевшие после ворожбы руки.
Князь вошёл в опочивальню, и моё сердце опасливо сжалось, но я немного успокоилась, когда увидела, что он ступает осторожно, словно входит в клетку к пугливому зверю. Я сжала ладонью кружку с недопитым настоем – хотя бы смогу ударить в голову, если придётся.
Князь молча сел в кресло. Я могла ошибаться, но мне казалось, что вид у него был виноватый.
– Пришёл посмотреть, жива я или нет? – шикнула я.
Князь медленно качнул рыжей головой.
– Пришёл извиниться.
– Что ж, я жду.
– Я виноват перед тобой, Ивель. Прости, что был зол. Не представляю, что было бы, если не ты.
Глубокий голос князя дрогнул, это я точно могла сказать. И моё глупое бабье сердце тоже если не оттаяло, то стукнуло лишний раз. Я поставила кружку на место, но ближе подходить не стала.
– Что там твой сокол?
– Очнулся, узнал меня. – Князь улыбнулся, так тепло и устало, что я, наконец, начала понимать, насколько ему важен был зеленокожий сокол. Огарёк. – Пусть не жёлтые глаза, а видит ими. Это главное. Благодарю тебя, Ивель.
– Тогда отблагодари свободой.
Князь хмыкнул и повёл рукой.
– Ты в моей опочивальне. Здесь пленникам не место, только гостям.
Меня кинуло в жар, на миг во рту снова стало солоно. Вот как, значит. Отчего-то мне подумалось, что княжеская опочивальня – всё равно что темница. Владения этого жестокого, яростного человека. Здесь я могла забыть о безопасности – и ох, как же мне не хватало доброго тонкого ножа! Одно грело душу: пусть даже он задушит меня, а всё же сам ненадолго переживёт.
Увидев моё смятение, он смягчился.
– Что ты, Ивель. Не думай, что я запер тебя здесь. Просто решил, что предоставить тебе собственные покои будет первым шагом к примирению. Я велел отнести тебя к себе и оставил надолго одну – разве не показал, что каюсь и доверяю тебе? Не дичись. И не думай обо мне дурного.
– Не стану.
«Потому что уже передумала о тебе всё дурное, что только может прийти в голову. И сделала всё, что могла».
Князь снова улыбнулся – кривоватой, пусть и искренней улыбкой. И тут я поняла: он пьян.
– Вот и славно. Славная Ивель.
Мои ноги ещё были слабы, и я присела на кровать. Мы с князем замерли в неловком молчании, глядя друг на друга: я – с опаской, он – с интересом.
Дверь снова отворилась, нам принесли перепелов, пирогов и вина. Это было очень кстати, потому что я чувствовала, что после ворожбы мне просто необходимо хорошо поесть и выпить чего-то крепче липового отвара. Как и положено, князь первым откусил и отпил, демонстрируя, что угощение не отравлено. Я пересела на другой край кровати, с которого было удобнее дотянуться до стола.
– Мы говорили об этом… Но скажи ещё раз, насколько твоя семья дорога Сезарусу? – спросил князь.
Я неопределённо пожала плечами и отломила перепелиную ножку, украдкой глядя, как ест князь: без приборов, отщипывает куски мяса и прямо пальцами кладёт в рот. Мне тоже было не привыкать к простым бесцеремонным трапезам, а всё же до последнего думала, что в тереме нужно следовать хоть каким-то приличиям.
