– Сама не знаю. Он ценил Лагре, это правда. А обо мне, вероятно, и не знал. – Я горько хмыкнула. – Дочь-падальщица – не то, чем можно гордиться.
– Я бы гордился, – ответил князь.
– У тебя нет детей?
Отчего-то я захотела, чтобы у каждого моего ответа была соответствующая цена. Всё равно князю скоро придёт конец, а так хоть узнаю о нём что-то любопытное.
– Нет. Ни жены, ни детей. Ты и сама, верно, слышала. Оттого и не любят меня соседи – князь, да не князь. Не понимают и злятся. Но я на них не злюсь в ответ. Люди глупые, а на глупых нельзя держать зла.
– Так отчего не женишься? Разом часть бед отвадишь.
Князь снова улыбнулся, на этот раз – грустно.
– Не нашлась ещё та девка, что мой терем к рукам сможет прибрать.
– Может, тебе нужна та, которая не приберёт к рукам, а вдохнёт свет и тепло? Вон мхом стенки поросли – сюда бы чернавок согнать, а к ним – добрую хозяйку.
Князь хохотнул. Я тоже издала смешок, отпив ягодного вина. Мне подумалось, что этот странный разговор может даже стать приятным.
За окном смеркалось, и князь сам зажёг свечи. Он двигался быстро и бесшумно, как тень, и я невольно засмотрелась на него, на этого странного красивого иноземца. Опочивальня наполнилась мягким рыжим светом, и сразу возникло ощущение защищённости. Я по-прежнему была настороже, но вино чуть притупило чувство опасности, и мне это не нравилось.
– Как ты видишь, я сам вдыхаю в свой терем свет и тепло.
Он повернулся ко мне, и в моей груди что-то сжалось, словно подействовала неведомая ворожба. Вблизи князь, как ни странно это признавать, меньше походил на простого человека. Было в нём что-то, не поддающееся разгадке.
– Ивель?
Наверное, я слишком долго молчала и просто разглядывала его. Оклик князя вернул меня к действительности, и я поспешила отвести взгляд.
– Если ты хочешь отдохнуть, я снова погашу все свечи и оставлю тебя.
Ещё до того, как я поняла, чего на самом деле хочу, я мотнула головой.
– Нет, не нужно. Останься.
Глупо, как же глупо! Это его терем, его опочивальня, и не в моей власти позволять ему остаться. Князь тоже это понял и усмехнулся уголком рта, но не злорадно и без издёвки.
– А я ведь останусь, – сказал он тихо и весомо.
Мне было бы проще себя оправдать, если б я знала, что что-то подмешали в вино. Но вино было самым обычным, пусть и невероятно ароматным, и то, что я сделала после, совершенно никак нельзя было извинить.
Князю конец – если не пришёл, то очень скоро придёт. Я понимала это так же ясно, как и то, что передо мной стоял красивый, сильный молодой мужчина, искренне желающий извиниться. Быть может, он замышлял против меня что-то дурное и страшное, но в тот момент смотрел на меня с лаской и жаром. Я давно не получала таких взглядов от мужчин: после того, как не стало моего Аркела, я предпочитала отворачиваться, заранее зная, с какими мерзкими улыбками на меня смотрит мужичьё. Но князь был вовсе не таким. И на какое-то время я даже пожалела, что отправила того мальчишку с письмом.
Я сама потянулась к нему: подошла ближе, осторожно тронула щёку, покрытую рыжей щетиной. Только сейчас я, наконец, разглядела, какими были его глаза: серыми, без болотного или голубоватого оттенка, без коричневых крапинок вокруг зрачков – глухо-серыми, как камень или плотная завеса дождя.
Князь развязал ленту, которая держала кончик моей косы, и пропустил между пальцами локоны, рассыпавшиеся по плечам и груди. Ничего не спрашивая, потянулся к шнуровке у шеи и занялся моим платьем. Я прильнула к нему и шепнула на ухо:
– Если я гостья, то ты отпустишь меня?
– Ты этого просишь?
– Прошу.
Руки князя обхватили мою талию, я ахнула от неожиданности, а через миг уже оказалась на кровати. Дохнуло мхом и чем-то тёплым, а от князя – вином и лесом.
– Отпущу. Но не сейчас.
Что-то тёмное, лихое вселилось тогда в моё сердце, не иначе. Я просто озверел, что-то дрогнуло во мне и сломилось, когда увидал, что девка натворила с Огарьком. Эти чужие глаза неправильного цвета… Да чего я, собственно, ожидал? Знал ведь в глубине души, что не будет, как прежде. Ушедшего не воротишь, и будь она хоть стократ ворожеей, хоть искуснейшей из чужеземных лекарок, а всё же никому не под силу вернуть выжженные глаза. Когда я проговаривал это даже в уме, меня передёргивало.
Но потом, когда Огарёк узнал меня, пусть и чужими глазами, разлепил спёкшиеся, иссушенные губы и протянул ко мне руку, невыносимое тепло заполнило мою грудь, а после, запив крепкой брагой первую радость, я и вовсе был готов целовать руки иноземке, спасшей моего иноземца.
Мы лежали с ней бок о бок, и я дивился, какой белой и гладкой была кожа её крепкого и мускулистого тела. На плече мерцала крошечная перламутровая чешуйка. Я тронул её ногтем – сперва мне показалось, что пристала рыбья, невесть откуда взявшаяся, но нет, чешуйка росла прямо из тела.
Ивель зашевелилась и повернулась ко мне. Она сдвинула брови, чтобы казаться грозной, но выглядела заспанной, растерянной и беспомощной. Быть может, она сперва не поняла, где находится, и испугалась, увидев меня рядом. Я улыбнулся – надеюсь, дружелюбно – и спросил:
