Мамочка произнесла прочувствованную, печально-слезливую речь, кое-кто из девочек всплакнул, все украдкой бросали взгляды на опрокидывающего в рот стопку за стопкой Петра. Вообще-то он держался лучше, чем ожидали, вот только обычно глубокие умные глаза превратились в стылые лужицы, да пил так, словно хотел утопить горе в водке в буквальном смысле слова. Мамочка сделала сидящему рядом с Петром Кириллу знак, чтобы он его притормаживал. Тот понимающе кивнул в ответ и принялся добросовестно выполнять поручение.
Как это всегда и бывает на русских поминках, собравшиеся, поначалу абсолютно искренне скорбящие по усопшим, спустя какое-то время и сколько-то выпитых бутылок, отошли от горя, отмякли душой, а потом и повеселели. Конечно, это был не тот бесшабашно-веселый настрой, присущий свадьбам, юбилеям или празднованию Нового Года, но разговоры за столом повелись разные, далекие от традиционно-философских тем, коим только и пристойно иметь место на подобного рода мероприятиях. Мишаня, дезертировавший с похорон, но почтивший своим присутствием поминки, даже завернул пару анекдотов. Несколько девочек рассмеялись, но Мамочка пришикнула на них, и они стушевались.
Витяша оседлал своего любимого конька. Хлебосолов краем уха уловил обрывок фразы, которую он произнес в беседе с соседками по столу: "…так что все герои у Достоевского — "голубые". Да и он сам…"
— Ну что ты плетешь! — переморщившись как от зубной боли, проговорил он.
— А что, не так? — сразу переключил внимание на Кирилла как на более достойного собеседника Витяша. — Могу доказать!
— Тебе дай волю — ты всех в гомики запишешь. — Вовсе нет. Выслушай мои аргументы. Алеша Карамазов с какой радости в монахи поперся, а? А Раскольников? Помнишь, он собирался жениться на дочери хозяйки? А та была страшная как смертный грех, больная насквозь и с "гусями". Странный выбор, не правда ли? Скрытый гомосексуализм налицо. Сонечку Мармеладову он все никак не мог оприходовать. Даже когда она отправилась за ним на каторгу! И ведь так до конца романа их отношения оставались платоническими! А ведь это его огромная, настоящая любовь, а не просто так! Любовь любовью, а против природы не попрешь…
— Чушь собачья!
— Чушь, да? А вот послушай… — Витяша подскочил к книжному шкафу, где Мамочка держала книги для девочек, скучающих в ожидании вызова (впрочем совершенно невостребованно), взял одну из них и вернулся на место. — Вот. "Преступление и наказание" часть вторая, глава шестая. Когда Разумихин зовет Раскольникова к себе в гости, "на чаишко". Ага, вот: " — Да ведь этак вы себя, пожалуй, кому-нибудь бить позволите, господин Разумихин, из удовольствия благодетельствовать.
— Кого? Меня! За одну фантазию нос отвинчу! Дом Починкова, нумер сорок семь, в квартире чиновника Бабушкина…
— Не приду, Разумихин! — Раскольников повернулся и пошел прочь.
— Об заклад, что придешь! — крикнул ему вдогонку Разумихин. — Иначе ты… иначе знать тебя не хочу! Постой, гей! Заметов там?
— Там.
— Ну, что скажешь? — кончив читать, спросил Витяша, победно сверкнув очками. — Прямо в тексте! Толстый намек…
— Какой еще намек? — пожал плечами Хлебосолов. — Ерунда…
— Как же, а вот это: "Постой, гей!" он его конкретно геем назвал! На, убедись, если не веришь. На, почитай, почитай…
— "Гей" в смысле "эй", а не в смысле гомик, игнорируя протянутую книгу, произнес Кирилл. — Ты так и Гей — Люссака в "голубые" запишешь.
— Ну-ка! — Мишаня потянулся через стол и взял книгу, которую Витяша все еще протягивал Кириллу. — Где тут? Точно: "Постой, гей!" о чем еще спорить!
— Это тебе так хочется думать, что "гей" в смысле "эй". Гомофобский приемчик! — продолжал гнуть свое Витяша. — А ведь Федор Михайлович…
— Вот только про него не надо! — сделал предостерегающий жест Хлебосолов.
— А что? Недаром у писателя всю жизнь с женщинами не ладилось. В первую брачную ночь с Исаевой у него вообще эпилептический припадок случился. Это, кстати, в Барнауле было, когда молодые ехали из Кузнецка в Семипалатинск.
— Ладно, хватит, — махнул рукой Кирилл, радуясь, что здесь нет Авдея: тот бы такую словесную бучу затеял — не остановишь.
— Ты, Кир, хоть и филолог, но против Витяши жидковат, — хмыкнул Мишаня.
— Да ну вас, смените пластинку, — произнес Хлебосолов, одновременно удерживая Петра, чтобы он не подлил себе еще водки.
— Девочки, давайте завтра не будем работать. В честь траура, — предложила Диана.
Ее почин не нашел отклика в душах соратниц. Промолчала и Мамочка…
Митя, сославшись на недомогание, ушел первым. Поминки потихоньку начали сворачиваться, половина грязной посуды уже была отнесена на кухню.
— Послушайте… — Петр тяжело поднялся со стула. С протезом это и так было нелегко сделать, да еще он изрядно нагрузился. Ему все-таки удалось увернуться от дружеских сдерживаний Хлебосолова, и стопка в его руке была полна до краев. Все выжидательно уставились на говорящего. — Послушайте… повторил он. — Вот мы здесь пьем, да… Скорбим, да…
— Пусть им земля будет пухом…
— Погоди, Мамочка, не перебивай. Я не о том, это само собой. Я о другом. Я вот о чем: кто же убил наших девчонок?!
